Чтение онлайн

Много денег на взятки судейским раздал старший брат, заглаживая свадебную ночь на гагаринских прудах.

На Ваганьковском кладбище спешно погребли в простонародном рву закутанную в холст старуху - родни не сыскалось, отпевали по общему чину, но как звали ее - Анна, Любовь или Мария, Бог весть, да и была ли Любовь Андреевна - московские обыватели достоверно не помнили, и подтверждать с нею кумовство или приятельство не желали. А родни старуха не имела.

+ + +

Спустя малое время запрягли на заднем дворе дома в Харитоньевом переулке крепкий возок.

Старший брат отрядил для охраны и присмотра за Кавалером способных людей, из числа отпетых, велел пятерым глаз не спускать с безумного, каждый месяц писать в Петербург - ему лично в руки, и в Москву - матери - обстоятельные отчеты о здравии его и занятиях. Молчит хорошо, заговорит - ну что ж, на все воля Божия, но чтобы без надзора ни шагу.

Отправляли Кавалера под Нижний Новгород, на хутор, подальше от дорог, срама и сплетников московских.

Семья большой урон через него потерпела, с глаз долой, из сердца вон.

Плакала мать-Москва Ирина Васильевна, но так и не спустилась попрощаться.

Особенно светел и тих в Москве сентябрь, винной пробочкой тянет и размокшей в квасе корочкой, небо полынной глубины и кротости исполнено, опустело без ласточек, паутинные нити на солнце блестели, позднее тепло грело поутру горбатнькие переулки.

Кони вычищены и накормлены. Колесные оси смазаны. Все готово.

Кавалера вывели во двор за плечо.

Он был одет в чистое, держал в руке можжевеловый гребешок с частыми зубьями. Смотрел бессмысленно и ласково.

Старший брат Кавалера, поцеловал в лоб, отстранил и взглянул пристально:

– Язык проглотил? Родному человеку теплого слова жалеешь?

Кавалер улыбнулся и опустил голову. От нового гребешка хорошо пахло - можжевеловым распилом. Век бы расчесывал пряди, век бы клал гребешок под щеку до отпечатка, лесной запах от тепла сильнее, и сны снятся, нерасстанные, солодовые, во снах Москва осенняя представляется, тропинки во дворах, мосты деревянные над Яузой, кадки с мочеными яблоками, рябина горькая, все, чем осень щедра напоследок.

Молчал Кавалер. Только разок брата по рукаву погладил.

– Ну, как говорится, не скажешь - не соврешь. С Богом, братец. Скатертью дорога.
– огорчился старший и сам подсадил Кавалера под локоть в возок.

– Трогай!

Один из пятерых на козлах вожжи перебрал, с места шибко завертелись колеса, четверо конвойных поскакали верхами по двое с каждой стороны.

Скоро не стало Москвы. На последней заставе в караульне сидел отставной прапорщик в худом колпаке и позатасканном халате.

На полуистлевших тележных колесах - поперек дороги наставлены были рогатки.

Старший из конвойных угостил прапорщика табачком, полтинник заплатил, чтобы никого в казенную книгу не записывал, прапорщик поломался, но согласился. Велел солдату рогатку отвалить и пропустить с миром хороших людей.

За поворотом у версты сидела у обочины Ксения, рыжая, тощая, в зеленом платье с желтыми ячменными колосками по подолу. В драной красной кофте поверх.

Голова богомолки повязана было крепко ситцевым платком, черным в белый горох, концами назад. У ног Ксении - пустой мешок.

Богомолка ела каленое яйцо, солила его золой из холодного придорожного костровища.

Мимо прогромыхали окованные ободья на ухабе, копыта промесили хлябь - по бабки в брызгах грязи. Тяжелые травы с обочин секли колесные спицы.

Пленный княжич сидел в полутьме возка, кафтан на плечи наброшенный не по росту, свесились белые рукава, он отвел занавесь от оконца, разомкнул было губы, попрощаться ли, поприветствовать, но так и остался в немоте непритворной. Рот ладонью прикрыл.

И пала навсегда занавесь на окошко.

Вильнуло напоследок кожаное ведро на запятках возка.

Ксения мелко смяла скорлупу в кулаке, рассыпала, чтобы куры неслись, встала и пошла к заставе.

Прапорщик, только что полтинником ублаготворенный, нищую богомолку не мытарил, только строго велел показать поклажу - она с улыбкой вывернула мешок.

Пусто.

К шву пристала солома и хлебные крошки.

– Ну, коли так, ступай, матушка, где так долго ходила, что ж добра не нажила?
– пошутил сторож.

– По миру ходила, - в тон ему ответила Ксения - Мое добро при мне.

Побрела меж колеями, и только от глаз скрылась, сняла пустой мешок с плеча.

Потрясла легонько, губами тихонько потпрукала.

В ответ из мешка загуркало, завозилось, и выкатилась из холстины серая кошка.

Потерлась о ноги странницы, спину напружила и одним глазом моргнула.

Ни к чему дорогу разведывать, по запаху, до зуда - близки перелески на выселках, московские ясени, жилье тесное, молоко, хлеб сырой и серый. Воды темные, броды мелкие, белого города площади торговые, черные бани в овражках, и березовые поленницы, шатровые кровли и купола, хрумкие на откусе детские антоновские яблоки, опорные стены на Трех Горах и червонные венцы Новодевичьего.

– Брысь на Москву!
– засмеялась Ксения.

И закрыла глаза.

2006-2009, Москва-Галич-Москва.