Чтение онлайн

В этот момент госпожа Адомайт подхватила Шоссау под руку, резко развернулась и удалилась вместе с ним, оставив эту группу позади себя. Ленхен чуть-чуть перебрала, сказала госпожа Адомайт. Ничего нельзя понять, о чем она все время твердит. А я вот действительно хочу теперь знать, какие у вас, собственно, были отношения с моим братом. Сын Себастьяна, он время от времени навещает ее, не раз рассказывал о неком господине Шоссау, ей всегда описывали его как очень милого и отзывчивого, вообще дружелюбного человека. Сыну Себастьяна тоже ведь нелегко приходилось с отцом. Да, недоразумения легко укореняются в любой семье, ах, что там говорить о чьей-то вине, это, знаете, никого не красит. Ее племянник раньше тоже часто спорил со своим отцом, пока тот, по сути, со временем не захотел больше иметь ничего общего с собственным сыном, но она, впрочем, не вправе судить об этом. Ее племянник такой приветливый, такой открытый, он так мило по-своему заботится о семье и своих детях, но Себастьян, так ей кажется, просто не выносил его. И притом не столько как сына, а скорее просто как человека, совершенно чужого ему. Себастьян не очень-то дорожил семьей. Ну, представьте себе такую ситуацию, Себастьян и сын сидят вместе в комнате, и сын начинает рассказывать отцу о своей работе в АО «Энерго» в Верхнем Гессене, а Себастьян на дух не выносил таких разговоров. Я думаю, он считал сына дураком. И терпеть не мог его глупости. А вот его невестка, напротив, и вам это известно, часто приходила к нему, особенно в конце, и очень о нем заботилась. Но вы это все и без меня знаете. А я хотела оплатить ему курс лечения. И даже подыскала для него очень милое и симпатичное местечко в Шварцвальде, где он мог бы пожить в условиях щадящего режима и немного подлечиться. Шоссау: по поводу подлечиться, так ведь он не был болен. Она: но послушайте! Может, он вам не все рассказывал. У него еще зимой случилось воспаление легких, вы ничего не знали об этом? Шоссау: почему же, конечно, он знал о его воспалении легких, но при его, Адомайта, крепком организме и собственном методе лечения, только лежа в постели, с помощью компрессов и чая с медом, ему даже врач не понадобился. Мы в конце концов однажды привезли сюда доктора, чтобы он его послушал. Она: ему хотя бы сделали рентген? Он: нет, а зачем? Доктор и так не сомневался, что у него воспаление легких. Она: но это более чем странно. Он: почему же, он этого не находит. Под конец между Адомайтом и доктором даже развернулась целая дискуссия, можно сказать, начался спор, потому как тот непременно хотел прописать Адомайту сильнодействующее лекарство, но Адомайт настоял на своем, заявив, что никаких лекарств принимать не будет, потому что однажды, когда ему было восемнадцать лет, он уже болел воспалением легких, и тоже без врачей и медикаментов, более того, он оставался тогда несколько недель в лесу, и это в феврале — марте. Он обещает ему, доктору, если заляжет сейчас в постель и хорошенько пропотеет, то будет через десять дней здоров. И после этого он прогнал доктора из дому. Госпожа Адомайт: а как он заболел воспалением легких? Шоссау: он простудился на прогулке. Шел быстрым шагом в направлении Фогельберга, начался дождь, он промок и озяб, ну и заболел. Он готов повторить ей, Адомайт был крепкого здоровья. А визиты невестки он терпел только из вежливости. Если придешь ты, то, по крайней мере, не придет твой муж, говорил он ей. А когда приходил его сын Клаус, Адомайт на час поднимался, садился на кушетку, поджимал уголки губ, нервно и лихорадочно бил мыском по ножке стола, и так в течение всего часа, пока сын не уходил, а потом он все еще оставался сидеть и беспомощно глядел перед собой. Мой сын — форменный идиот, произносил он в который уже раз. Он работает в АО «Энерго» в Верхнем Гессене и говорит и думает только понятиями этого самого верхнегессенского АО «Энерго». У него на уме одни цифры, он беспрерывно считает. Бегает по комнате и говорит только о том, сколько стоит один киловатт-час и сколько киловатт-часов сберегает экономичная электролампочка, которую можно приобрести в верхнегессенском АО «Энерго». Он высчитывает это у меня под носом до последнего пфеннига. Стоит ему войти в комнату, как он тут же начинает говорить. И исключительно только о верхнегессенском АО «Энерго». Ни слова о своей семье, ни полслова о сыновьях Патрике и Флориане, только о своей фирме. Когда-нибудь позднее, говорит он, мои дети тоже начнут работать в верхнегеесенском АО «Энерго». Существуют специальные учебные заведения, и дети сотрудников фирмы всегда имеют преимущество при поступлении. Госпожа Адомайт: но это же унизительно, как он отзывался о Клаусе! И то, что он мог так зло говорить о собственном сыне! Нет, может, он в вашем присутствии все преувеличивал, у него, знаете ли, всегда была склонность к преувеличению. Вечно этот грубый юмор. Сидит на кушетке и корчит рожи, он так и раньше всегда делал, такая у него манера шутить. Позади них опять послышались громкие голоса. Но мы же постоянно должны помнить о том, сказал Харальд Мор, какое великое зло причинили мы людям, наша историческая ответственность в том и заключается, чтобы всегда помнить об этом и никогда не забывать о своей вине. Тетя Ленхен: но как она может о чем-то помнить, чего не испытала вообще? Она постоянно почему-то должна помнить о том, чего в ее жизни не было, а о том, что она пережила, ей помнить нельзя и даже запрещается говорить об этом, например о трудовом фронте в период рейха. Он: но все дело в том, какона об этом говорит. Она: а как она говорит об этом? Она просто рассказывает, что пережила во время этих работ. Зачем ей лгать или что-то выдумывать? Она действительно все это пережила лично. Трудовой фронт был самым лучшим временем ее жизни. Со всеми своими подружками, которые теперь уже умерли, она познакомилась, отбывая имперскую трудовую повинность, партийные марши они распевали только в Померании, а в Тюрингии всегда пели народные песни, и они ей нравились, между прочим, гораздо больше. Утром на поверке снова обязательно только партийные гимны, ей это было не очень-то по душе, лучше бы она спела одну из немецких народных песен, в Тюрингии они особенно хороши. Благодаря трудовой повинности она увидела весь рейх, и это было для нее самым дорогим, в конце концов ее муж погиб за него уже на второй день войны, второго сентября, под Любице, и тогда она пошла на трудовой фронт. Харальд, сказала госпожа Адомайт, ты же знаешь, чем больше ей возражают, тем больше она будет говорить об этом. Ей страшно хочется нас позлить. Харальд тете Ленхен: и при этом ты остаешься такой обворожительной. Она: никакая она не обворожительная. Она уже объясняла до этого молодому человеку, которого силой увели от нее, что всем хочется, чтобы она была сегодня обворожительной, а она этого вовсе не хочет, потому что здесь собрались всё очень плохие люди, ворвались в чужую квартиру, не имеющую к ним никакого отношения, ну просто вообще никакого, никто из них здесь не горюет и не помнит о трауре, все только пьют и едят И даже не вспоминают покойного, разве один тот молодой человек, он полон тоски и печали, это по нему видно, ни у кого другого ничего подобного на лице не написано, все это сплошь лживая и отвратительная компания.

Жанет Адомайт вздернула брови и нервно прикусила губу. Семейство Мор переглянулось. Господин Брайтингер с интересом поднял голову от «Вестника Веттерау». Но на выходку тети Ленхен особого внимания никто не обратил, поскольку в комнате раздавались одновременно не менее двадцати женских и мужских голосов. Шоссау прошел в кухню и достал себе из холодильника пива. Он бросил при этом взгляд в окно и увидел, как внизу по переулку несколько раз прошел туда-сюда Антон Визнер, бросая взгляды наверх, на окна квартиры Адомайта. А в горнице сейчас доминировал над всем разговор между госпожой Рудольф и господином Брайтингером. Тот по-прежнему сидел в вольтеровском кресле, а госпожа Рудольф с рюмкой ликера в руках заняла место на кушетке рядом с ним, она была заметно под хмельком. Она: мужчинам хочется обязательно спорить, а ей кажется, для них было бы лучше отправиться на футбольное поле, потузить там вволю мяч, любую политику вообще лучше всего делать там, гоняя мяч по полю и забивая друг другу голы, но, правда, мужчины уже постарели, они больше не могут лупить по мячу, и им не остается ничего другого, как уйти в политику. А, кстати, какую позицию занимал Адомайт, она имеет в виду политическую, она ведь его совершенно не знала, однако у него в шкафчике стоит превосходный ликер, как она только что установила. Госпожа Рудольф захихикала и налила себе еще рюмочку. Последнюю неделю она два дня пила только минеральную воду. Целых два дня, со вторника утром до среды вечером. Какая самодисциплина! Так что сегодня ей можно. Тем более что она ест тартинки с бесподобной семгой с розентальского фарфора. Ах, что за напасть, теперь еще и майонез капает. Откуда у какого-то Адомайта такой дорогой фарфор? А ведь так по людям ничего вроде и не заметно. Все выдают себя за бедных, а на самом деле настоящие богачи. Адомайт всю жизнь, поди, тоже проходил в бедняках, а в действительности скопил неимоверное богатство. Брайтингер: Адомайт, если она все еще желает получить ответ на свой вопрос, был социалистом, а возможно, даже и коммунистом. Она: ах! Вот никогда бы не подумала. Откуда ему это известно? Брайтингер: чутье подсказывает. Адомайт был не из кошерных. Она: ну, теперь вы вдобавок прибегли еще и к еврейской лексике. Хотя Штробель тоже всегда употребляет еврейские словечки: козел отпущения, например! Ха-ха-ха! А, фрау Штробель? Идите сюда, выпейте с нами рюмочку отменного апельсинового ликера, надо же и вам что-то получить от этой жизни. Фрау Штробель глянула из-под тяжелых от горя и опьянения бровей, и ее взгляд не выразил ничего определенного, она только уставилась на знакомую бутылку. Здесь это ничего не стоит, сказала госпожа Рудольф. Но фрау Штробель уже снова вернулась в свое прежнее состояние и ничего не ответила. Если бы она не была так обессилена, она испытала бы ненависть и отвращение. Боже мой, эту женщину надо кому-то проводить домой, она уже полностью невменяема. А впрочем, у каждого свой фасон. Если она способна доводить себя до такого состояния! Один только неэстетический вид чего стоит! Так что он только что сказал, покойник был социалистом? Карл Хайнц! Карл Хайнц! Ты слышал? Адомайт был социалистом. Рудольф: пить надо меньше. Она: господин Брайтингер сказал, Адомайт даже был коммунистом! Ведь так, господин Брайтингер, вы ведь это сказали? Он: сказал, потому что знает, что это никого не волнует. В нашем обществе это никогда никого не волновало… Госпожа Мунк: а она всегда думала, что Адомайт был нацистом. Господин Мунк: с чего это она взяла? Госпожа Мунк: ну, он просто так выглядел. Это еще и ее мать говорила. Истинный образец национал-социалиста. Блондин, голубоглазый, всегда такой подтянутый, строгий. Собственно, очень строгий, можно даже сказать, жесткий. Священник Беккер: жесткий только по отношению к себе. Она: кстати, он был очень скрытным и молчаливым. А тот, кто молчалив, тому есть что скрывать, он ведь жил как раз в такое время, о котором все помалкивают, как воды в рот набрали. Рудольф: да кто молчит-то? Мулат: но Адомайт не был национал-социалистом, как ей это могло прийти в голову? Адомайт был скорее воинствующим демократом, ОН всегда был противником любых идеологий. Рудольф: но в «Охотничьем домике» Адомайт иногда высказывался совсем по-другому. Он не думает, что Адомайт был демократом. Может, он был монархистом. Рор: или анархистом. Он ведь всегда говорил сегодня одно, завтра другое. И никогда не связывал себя словом. Беккер: такую точку зрения он абсолютно не разделяет. Адомайт всегда придерживался твердых взглядов. Рор: и каких же? Брайтингер: многие из тех, кто раньше был национал-социалистом, стали впоследствии социалистами, одно от другого недалеко ушло. Мулат: но что общего у Гитлера с Марксом? Брайтингер: очень много. Такие, как Адомайт, точно знают, чего они хотят, но не бравируют этим прилюдно, они умеют заметать свои следы. И спор, который здесь идет, однозначно доказывает, как непрост был Адомайт. Он-то прекрасно знал, как заметают следы. Мулат: ну и как же их заметают? Брайтингер: оставляя их повсюду. Лучше всех этому обучены коммунисты. Ни про кого из них никогда нельзя точно сказать, коммунист он или нет, и этим все сказано. Дружный смех. Мулат: ага, значит, коммуниста можно вычислить по тому, что он никак себя конкретно не проявляет! Опять общий смех. Брайтингер: тот, кто однажды прошел школу коммунизма, умеет соответствовать поставленной задаче, это функционирует у него, как условный рефлекс у собаки Павлова. Рудольф: я вам советую обсудить этот вопрос как-нибудь в газете. Ветхие стены задрожали от хохота. А потом все принялись азартно и с большим интересом дискутировать по поводу новых поборов окружных властей с целью вывоза мусора. Госпожа Рудольф опять держала в руке маленький бутерброд с семгой, с которого вожжой тек майонез. Ах, госпожа Мунк, сказала она, я восхищаюсь ими, я никогда бы не смогла целый вечер говорить про мусор и новое предписание властей, у меня не нашлось бы столько слов. Женщины совершенно не приспособлены для политики. А как наши мужья понимают друг друга! Стоят под лампой и без конца перебирают мусор. Поистине достойно удивления! Бог мой, кажется, я допустила непозволительную шутку!

Госпожа Адомайт, исполняя роль хозяйки дома, обходила тем временем всех приглашенных, присоединяясь на несколько минут к отдельным группкам и включаясь для вида в разговор, она умело выдавала свое присутствие одной или двумя фразами или подбрасывала вопросик, свидетельствовавший о ее интересе к беседе. Хозяйка вечера, шепнула она Шоссау, проходя мимо него, должна быть везде и, к сожалению, нигде. Пойдемте к моей тете, этот господин Брайтингер кажется мне малосимпатичным соотечественником. Это такой тип людей, которые всегда уличают. Есть такие люди, им непременно надо кого-то в чем-то обвинять. И, ради всего святого, возьмите себе еще шампанского, его здесь сегодня предостаточно. С моей внучкой вы уже познакомились? Кате: как жалко, что здесь нет Бенно, я не хочу сказать, что ему было бы здесь очень весело, но определенно интересно познакомиться с другой частью твоих родственников. Вы должны знать, любезный господин Шоссау, друг моей внучки чем-то напоминает моего брата. Он большой любитель наблюдать. Себастьян тоже любил наблюдать за людьми. Еще будучи подростком, он мог в совершенствеизобразить кого-нибудь из жителей деревни, устраивал из этого настоящее представление. Он к тому же хорошо владел диалектами Веттерау, а уж говором Флорштадта вне всякого сомнения, тогда как она, Жанет, так и не научилась складно болтать по-местному. Им обоим, и Бенно, и Себастьяну, их натурам, и не стоит скрывать этого, свойственно что-то мрачное, и это их тоже роднит. Может, ты и права, Катя, что не взяла Бенно сюда, это могло оказаться для него слишком большим напряжением и утомило бы его, общество его всегда утомляет, порой он даже ненавидит компании. Я вот всегда была очень общительным, компанейским человеком, а Себастьян был моей полной противоположностью. Но, может, это всегда так между родными братом и сестрой. Если бы у нас был еще кто-то третий, брат или сестра, кто знает, может, тогда роли распределились бы по-другому. Такова, собственно, моя теория, брат и сестра всегда вынужденно оказываются единством противоположностей. Катя: какая-то очень странная теория. Госпожа Адомайт: ты не можешь об этом судить, потому что ты единственный ребенок в семье. А такие дети тоже имеют свои особенности. Они эгоцентричны. Брат и сестра пребывают в постоянной конкуренции друг с другом, а единственный ребенок в семье конкурентов не знает. Катя: какое-то очень странное понятие, каким ты оперируешь, что значит конкуренция. Разве она конкурировала в семье со своим братом? И из-за чего? Госпожа Адомайт: ах, Катя, ты никогда не испытывала на себе, что это такое, когда кто-то ведет себя так, как это делал ее брат. Она даже говорить об этом не хочет. Она всегда любила своего брата, но он вдруг так резко изменился, и никто тогда этого изменения не заметил, это и было самым тревожным, потом ничего уже поделать было нельзя. Словно все это время в нем зрел другой человек, однажды он и появился совершенно неожиданно, когда процесс уже стал необратимым. Вся история с домом действительно была отвратительной. Просто чудовищной! Ее брат повел себя тогда наихудшим образом, и для всех заинтересованных лиц было бы лучше, если бы он этого не делал, а оставался таким, каким был всегда, открытым, милым, любящим людей, а не одержимым идеей домовладения. Катя Мор: но как можно говорить про человека, жившего в этой квартире, что он был одержимым домовладельцем, да ты посмотри вокруг! Госпожа Адомайт: он хотел владеть этим домом согласно своим основополагающим жизненным принципам, и он так и сделал. Она должна хоть на минуточку себе представить — целый дом для одного человека, а я, его сестра, обыкновенная глупая гусыня в сравнении с одухотворенной личностью Себастьяна Адомайта, могу и поработать ради денег, чтобы было на что снять квартиру, разве для меня уж столь важно, окажусь я в итоге в водосточной канаве или еще где, ведь я все равно верчусь-кручусь в этом вареве жизни и ничем не отличаюсь от всех остальных прочих, не то что господин Себастьян Адомайт, к нему дозволено прикасаться только в лайковых перчатках, ведь даже его ослиное упрямство всегда выдавалось за особую тонкость души. Он прекрасно знал, что, имея этот дом, он в финансовом и социальном отношении практически неуязвим в своей независимости, и эта независимость, делавшая его свободным, была для него самым важным в жизни, он все приносил ради этого в жертву, даже семью. У древних греков свободным считался только тот, кто не должен был зарабатывать свой хлеб в поте лица. Ее брат раньше часто повторял это. Каким злым роком обернулся для нее позднее этот закон древних. Хорошо, пусть она не столь интеллигентна, как он, она с этим согласна и всегда это признавала. Но ведь в жизни есть еще и другие ценности. В конце концов, она вырастила детей, а это, как она считает, тоже не так уж мало, если, конечно, не считать в какой-то мере непристойным занятием придавать столько значения обыкновенным вещам и приписывать себе в силу этого определенные заслуги. Но, мои дорогие, почему мы все время говорим о чем-то неприятном? Я ему все простила и не держу в своем сердце зла на него, и произошло это не сегодня, а много лет назад. И если бы не было этого дома во Флорштадте, а в нем ее брата, она, может, никогда бы и не вернулась сюда из Англии, потому что жизнь в Англии очень хорошая, а с момента возмещения ей убытков со стороны бывшего мужа после бракоразводного процесса у нее вообще больше нет финансовых проблем. Шоссау: так вы в разводе? Госпожа Адомайт, потупив взор: да. Она уже двадцать лет как в разводе, крикнула из другой комнаты тетя Ленхен. Потому что ее муж и его секретарша… Что касается секретарши! Блажен тот, кто верит в это! Конечно, в Англии очень хорошо живется, если ты в разводе и получаешь при этом такую компенсацию, как она. Пусть так, Ленхен, сказала госпожа Адомайт. Вы же знаете, дорогой господин Шоссау, кто раз споткнулся… Тетя Ленхен: ах, вечно эта старая песня, она больше не может этого слышать, ей все давно осточертело, ведь все было рассчитано и даже точно просчитано на годы и десятилетия вперед, она до противности знает наизусть все эти ее байки и как она все это устроила.

Госпожа Адомайт вновь опустила взгляд долу и сочувственно покачала головой, слегка прикусив губу. Будь милостива к нам, сказала она. И затем Шоссау и Кате: я, между прочим, хорошо помню, что, когда впервые увидела Бенно, а это было в парке, я гуляла там с тетей, припоминаешь, тетя Ленхен, мы тогда впервые встретились с Бенно, это было в княжеской усадьбе, пожалуй, осенью? Тетя Ленхен: ей все запрещают вспоминать. Госпожа Адомайт: но об этом ты спокойно можешь вспомнить. Тетя Ленхен: очень приятный молодой человек. Искренний, открытый, честный, без задних мыслей, каким и должен быть настоящий джентльмен. Не верьте ни единому ее слову, Шоссау, сказала тетя Ленхен, все они без конца твердят, будто Бенно полная противоположность тому, якобы у него очень тяжелый характер и что он упрямый, твердолобый, отсталый и так далее, все это чушь. Вот тебя, Жанет, он сразу раскусил. За тобой всегда тянется особый след, и каждый нормальный здоровый человек типа Бенно непременно его учует. На тебя ведь и все собаки рычат. Ты — само олицетворение таинственности и скрытности, и такие люди, как Бенно, сразу чувствуют это. Госпожа Адомайт: ну, спасибо и на том, что хотя бы коварной меня не назвала. Ленхен: пожалуйста, могу и коварной тебя назвать. А как же? Ты ведь и своего юриста уже вызвала, чтобы завладеть с его помощью послезавтра домом. Тебе пришлось ждать этого момента сорок пять лет, и теперь ты попытаешься не упустить своего. Господин Хальберштадт: но я все же никак не могу понять, что наводит вас на подобные абсурдные предположения, фрау Новак. Вы же знаете наш закон о правах наследования, братья и сестры в таком случае, как этот, не могут юридически иметь никаких претензий, а господин Адомайт вряд ли вспомнил в завещании свою ненавистную сестру. Тетя Ленхен к Шоссау: вот видите! Они уже досконально все проработали. Господин Хальберштадт, собственно, и есть ее юрист, чтоб вы знали. Хальберштадт к Шоссау: позвольте представиться, Хальберштадт, знакомый госпожи Адомайт, очень приятно. Шоссау, протягивая ему руку: Шоссау. Господин Хальберштадт тут же подхватил Шоссау под руку и зашагал с ним по кругу по горнице. Вы, вероятно, очень удивлены происходящим, сказал он, а особенно манерой общения обеих дам друг с другом. При этом ни та, ни другая не испытывают ни малейшей взаимной антипатии, более того, они не могут обойтись друг без друга и часто проводят время вместе, как две самые лучшие подруги. Что касается фрау Новак, то здесь можно, пожалуй, даже говорить о дальней степени родства. Фрау Новак является, если он не ошибается, крестной одного из братьев господина Мора. Так что госпожа Адомайт и фрау Новак вот уже лет двадцать поддерживают тесную связь и ходят друг к другу в гости на чай. Тут нужно еще учесть следующее: у фрау Новак крайне малочисленное родство и своей семьи у нее тоже нет, война, знаете ли, большое зло; своего мужа она потеряла слишком рано, она — вдова солдата. И этим все сказано. Это все очень невеселые дела. Поэтому она всегда настроена весьма недоброжелательно, тот, кто одинок, обычно завидует тем, у кого большая семья. Вам это тоже известно. А к тому же с возрастом люди черствеют. То, что вы услышали сегодня при этой перебранке, сущие пустяки. На свете нет такого оскорбления, которое она не обрушила бы на голову своей приятельницы. А что касается дома, так об этом еще рано говорить. Фрау Новак называет это коллекционированием домов. Госпожа Адомайт, говорит фрау Новак, коллекционирует дома, она начала этим заниматься еще в Англии. Это, конечно, все чепуха. Дом в Честертоне — подарок ее мужа, нанесшего ей тяжелую моральную травму. Представьте себе, как это было оскорбительно для госпожи Адомайт. И чуть в сторону, пониженным тоном: история с секретаршей на самом деле липа, ничего похожего в действительности не было. То есть секретарша, конечно, была, но речь-то шла совсем о другом. Истинная правда настолько постыдна, что госпожа Адомайт из сострадания к собственному мужу Джорджу пошла на мировую с ним, остановившись на этой более безобидной версии его связи с секретаршей. Ее муж погряз в разврате. Здоровенный мужичище, силен, словно бык, ну, одним словом, вы понимаете. И при этом у него странный голос, тонкий и писклявый, говорит фистулой. А дом на Липовой аллее в Хеппенхайме только переписан на госпожу Адомайт, потому что между семейством Мор и братьями и сестрами из рода Моров десятилетиями идет спор из-за этого дома по правам наследования, а госпожа Адомайт пользуется неограниченным доверием в семействе Моров. Дом же в Бенсхайме она купила на собственные деньги. И каждый раз все происходило абсолютно по правилам и для любого участника сделки в форме транспарантного делопроизводства, тем не менее фрау Новак не перестает твердить о коллекционировании домов госпожой Адомайт. Что же касается дома господина Адомайта, то найденный и в этом случае путь к правовому урегулированию вопроса опирается на параграфы закона. Шоссау: что за урегулирование? Еще ведь даже не оглашено завещание. Хальберштадт: да-да, конечно. Но предусмотрительно заранее достигнуто соглашение с сыном Клаусом, который является единственным прямым наследником. Шоссау: ему кажется, он его не совсем понимает. Что он такое только что сказал про сына Адомайта?

В этот самый момент, расточая необычайно приветливые улыбки, к ним подошла госпожа Адомайт. Выпейте еще по бокалу шампанского, любезные господа. Не кажется ли вам, что пора проветрить помещение? Валентин, обратилась она к Хальберштадту, могу я попросить тебя, совсем ненадолго, на пару слов… Вы извините, мы покинем вас буквально на минутку. Само собой разумеется, сказал Шоссау, вновь оказавшийся тем временем неподалеку от стола и двух стульев с подлокотниками. Вот видите, громко сказала тетя Ленхен, вы всего пять минут поговорили с этим юристом, а на вас уже лица нет. И так всегда. Это не люди, а свора жуликов! Что он вам сказал, этот распрекрасный господин Хальберштадт? Она схватила Шоссау за руку и притянула его к себе. Знаете, сказала она, сегодня все так добры ко мне, так добры. А как бескорыстно заботится обо мне моя подружка, хотя я только и делаю, что оскорбляю ее. А вся правда в том, что она не могла оставить меня сидеть дома, никак не могла, а знаете, почему? Я вам сейчас скажу… Потому что таким образом она признала бы, не произнося этих слов, что я права. Торжествуя: признала бы мою правоту во всем! Но она не может на это решиться, потому и тащит меня за собой, мы связаны одной веревочкой. Я слишком много знаю про нее. С восторгом: Катя, этот господин Шоссау понимает меня. Они пытались тут задурить ему голову. А он насквозь видит всю эту шайку-лейку. Браво! Но тут назад вернулся Господин Хальберштадт с сугубо деловой маской на лице. Э-хе-хе, скажите, пожалуйста, спросил он, собственно, в каких отношениях были вы с господином Адомайтом? Осторожно, 'Шоссау, крикнула тетя Ленхен. Хальберштадт: но, фрау Новак, относительно чего должен быть осторожен господин Шоссау? Она — Шоссау: не говорите ему ничего, ничего не говорите, а то все обернется для вас бедой! Ну что же, сказал господин Хальберштадт, обращаясь к Шоссау, придется нам снова сделать круг, иначе никак не удастся поговорить спокойно о ваших отношениях с господином Адомайтом. У него, собственно, всего несколько вопросов. Причем совершенно безобидных, так, ничего особенного. Хальберштадт уже было собрался подхватить его под руку, чтобы двинуться своим маршрутом по комнате. Но Шоссау взглянул на Хальберштадта. На лице этого человека внезапно появилось чрезвычайно официальное и профессионально озабоченное выражение. Не ходите с ним, не ходите, снова громогласно вмешалась тетя Ленхен и вцепилась в рукав Шоссау. Второй раз за вечер от меня хотят силой увести этого молодого человека, я такого не потерплю. Молодой человек останется здесь. Шоссау Хальберштадту: он, конечно, останется с дамой, раз она того желает. Ну, как знаете, буркнул Хальберштадт, ему давно уже здесь все наскучило. И после этого он необычайно круто повернулся к Кате Мор и быстро вышел с ней из комнаты. Очень хорошо, сказала фрау Новак. Я вас спасла. Этот Хальберштадт чего-то от вас хочет, я это сразу по нему поняла. Таких, как Хальберштадт, надо остерегаться. И тут она еще крикнула ему вдогонку: таких жуликов! Позвольте вам кое-что сказать: не иметь ничего — вот единственное счастье на земле! У меня ничего нет. И это делает меня неуязвимой в глазах Хальберштадта. А теперь дайте мне еще один бокал пива. Видите ли, мои здешние знакомые отобрали у меня сумочку. Лишили меня даже необходимых таблеток от болезни печени, и вот я сижу теперь с тяжестью в желудке, забитом холодным мясом и черным хлебом. Фрау Новак глубоко задумалась. В этом мире что-то происходит, все как-то не так. Понимаете, с того дня, когда погиб мой муж, это случилось на второй день войны под Любице, я часто думала, однажды и ты поедешь в Любице… да, туда, в Любице. И останешься там, потому что там твое место, с того самого второго сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года. Любице наверняка красивое местечко… Она всегда представляла себе, что там много берез и черной бузины, она не может объяснить, почему она так думала. И еще больше впадая в задумчивость: березы и черная бузина… Да… И почему она вбила себе такое в голову… Действительно, почему? Неожиданно старая женщина взглянула на него совершенно молодыми и восторженными глазами: Бог мой, а знаете, что я сейчас сделаю? Я расскажу вам о себе, о том самом лучшем, самом чудесномвремени в моей жизни, когда я работала на трудовом фронте…

Визнер никак не мог отделаться оттого сильного впечатления, которое произвела на него Катя Мор во время празднования Троицы на площади. Даже спустя несколько часов после этой встречи он все еще испытывал смятение. Долго и бесцельно бродил, возвращался к стойке, ходил на берег Хорлоффа, заглянул даже на постоялый двор «Под зеленым деревом». Почему он не оказался там, где были Моры, «Под липой», он позднее объяснить не мог. Возможно, просто хотел подумать и побыть один. В «Зеленом дереве» он узнал, что Моры на данный момент здешние постояльцы, они приехали на похороны старого Адомайта. И про их молоденькую дочку речь тоже заходила, но имя девушки произнесено не было, только было сказано, что она учится в Вюрцбурге. Потом Визнер снова отправился к реке и прошел берегом до спортивного авиаклуба. Там он сел в «сесну», стоявшую в ангаре. Ему пришлось немного поспорить с дежурным авиадиспетчером, поскольку он яростно отрицал факт опьянения. Визнер заявил также, что полеты у него оплачены и он имеет право летать. Но сегодня брать самолет не собирается, а просто хочет в одном из них посидеть. Да он сумасшедший, сказал авиадиспетчер. Визнер на это ответил, срок его абонемента скоро заканчивается и у него нет денег, чтобы продлевать его, а положенных ему лётных часов он не выбрал, поэтому ему просто хочется подержать в руках штурвал, пока его абонемент еще действителен. Но только без глупостей, сказал дежурный авиадиспетчер, разрешения на взлет он ему не дает. А мне и не надо, сказал Визнер. Сидя в «сесне», он все-таки запустил мотор, и авиадиспетчер тут же пригрозил ему по рации, что прибегнет к мерам лишения его пилотского свидетельства, если он немедленно не выключит мотор. Однако Визнер выкатил самолет из ангара и даже вырулил на взлетную полосу, но сказал при этом, что не собирается взлетать, ему только хочется еще разок прокатиться по полосе. Затем он прибавил обороты, но только на очень короткое время, даже нос самолета не поднял, а в конце полосы развернулся и покатил назад в ангар. Видишь, сказал он авиадиспетчеру, я не взлетел. Авиадиспетчер ответил, что готов дать ему машину, если он захочет, но в другой день, он знает, что он налетал мало и может летать чаще, его отец заплатил большие деньги за этот абонемент, а он, Визнер, не уделяет полетам должного внимания. Да брось ты, сказал Визнер, он вовсе и не думает о том, чтобы полетать бесплатно. Или у него есть деньги, и он может взять самолет, или у него их нет. Так как у него их нет, он и не полетит, он человек последовательный. Для него нет ничего важнее принципа. Последовательность — непременное условие любых действий. Даже если никто не будет соблюдать этого, он, Визнер, от своего правила не отступит, он на всю жизнь дал себе такую клятву. Поэтому и на абонемент ему наплевать. Он просто хотел посидеть напоследок в кабине. Авиадиспетчер: однако он не должен навсегда расставаться с лётным делом, он ведь уже затратил на это столько труда и стал неплохим летчиком, к тому же он еще так молод. Однако он все же подозревает его сейчас в том, что он пьян. И по правилам обязан составить рапорт о случившемся. Он, Визнер, не мог просто так сесть в машину и выкатить ее на взлетную полосу, это же какое-то безумие. Ну что ж, сказал Визнер, безумие так безумие. Но и в этом есть своя последовательность. Впрочем, он действительно пьян. Но его это нисколько не волнует, он и в пьяном виде может управлять самолетом, и авиадиспетчер это прекрасно знает. Авиадиспетчер еще раз заверил его, если он, Визнер, хочет, то может прийти завтра или в среду, когда опять будет его смена, и он даст ему машину, вопрос с оплатой они как-нибудь урегулируют, у него самого есть еще несколько неиспользованных вылетов, ему все некогда было, Визнеру придется только оплатить бензин. Визнер ответил, он не нуждается в подачках. Дежурный авиадиспетчер сказал, речь о подачках не идет. У пилотов есть еще чувство солидарности. Да брось ты, сказал опять Визнер и отправился назад в город. Какое-то время он побродил вдоль садов на берегу Хорлоффа, туда-сюда, засунув в полной рассеянности руки в карманы. Он то и дело останавливался и разглядывал хозяев, занятых трудом на своих клочках земли. Затем шел дальше. Вдруг он понял, что стоит перед садом своего отца и его кузен занимается расчисткой участка, освобождая середину для завтрашнего пикника. А разве он не на площади у Старой пожарной каланчи, спросил его Георг Визнер. Он был там, сказал Антон. Но у него что-то пропала охота. У него вдруг ко всему пропала охота, и к пикнику в понедельник тоже, и даже… к Духову дню. Зачем ему все это? У него и другие дела есть. Кузен: что значит — зачем? Праздник есть праздник, надо веселиться, и все тут. Люди любят праздники. Визнер: да, но только у него вдруг пропала охота. Вообще, все эти типы тут… с их мещанскими представлениями о работе, должностях, разных фирмах, страховании жизни… он просто никого из них не хочет больше видеть. Кузен: ага.

Наступила пауза, оба молча видели друг на друга. Кузен, конечно, отлично понимал, что Визнер и его причисляет к тем же мещанским типам. Ну а как идут дела в вашей мастерской? Визнер: что? в мастерской… В мастерской все идет своим чередом. А что там еще может быть? Кузен: у него что-то барахлит зажигание, может, посмотрите при случае. Хочешь пива? И не поможешь ли мне тут немножко? Мы решили освободить побольше места для завтрашнего пикника. Визнер: нет-нет, никакого пива. Он совершенно случайно проходил мимо. Конечно, они могут посмотреть, он имеет в виду зажигание… Пусть лучше зайдет в среду, но только во двор к Буцериусам… Привет, Антон, что это вы тут Буцериуса поминаете, спросил подошедший с горой пластиковых стульев Ханспетер Грубер. Грубер, в прошлом школьный приятель Георга, помогал ему сейчас в уборке участка перед завтрашней гулянкой. Визнер тотчас же перевел на него свой мрачный недовольный взгляд. Он вообще никого не поминает, сказал он, это его кузен непонятно о чем говорит. Георг, со смехом: мы действительно никого тут не поминаем. Я составлю пока стулья в сарайчике. Бог мой, да здесь все обито мешками с торфом… Визнер все еще мрачно смотрел на Грубера, а тот достал пачку сигарет, закурил и протянул пачку Визнеру. Оба они стали наблюдать, как кузен Визнера ворочает мешки с торфом. Ну и, спросил Визнер, становясь в своей злости все более несдержанным. Что «ну и», спросил в свою очередь Грубер. Визнер: что теперь ему говорить и как выкручиваться? Глупее ничего не придумаешь. И зачем он только пришел сюда? Идиотизм какой-то. Визнер говорил очень тихо, совершенно упавшим голосом. Когда-нибудь ты ему все равно все расскажешь. Напьешься однажды и расскажешь. Потому что вы с моим кузеном близкие друзья, и ты обязательно ему расскажешь. А мой кузен, черт бы его побрал, такой поря-я-дочный. Грубер сказал, он вообще не видит, в чем проблема. Впрочем, он, конечно, прав, деньги со временем все равно понадобятся. Визнер просрочил уже три месяца. Визнер: да, сверх срока прошло три месяца. А что ему делать? Он же не может взять откуда-то с потолка тысячу марок, ему ведь надо их перезанять где-то в другом месте. Грубер сказал, зря он дал ему деньги. Но Ута не давала ему тогда покоя. Пристала, прямо как репей. Визнер: оставь Уту в покое, он больше о ней даже слышать не желает. Они просто не смогли продать машины так, как задумали. В автомагазине в Дорхайме как раз шла ревизия, все оказалось вообще очень сложно. Их документация не для такой придирчивой проверки. Он, правда, не имеет к этому никакого отношения. Ему просто нужен был капитал для собственной мастерской, для самой обыкновенной авторемонтной мастерской. Он ведь умеет только возиться с моторами. Машины он не продает. Это все N*** делает. Но денег от этого почему-то не прибавляется, он только теперь это заметил. Одна туфта. Он никак не может отдать ему деньги сейчас. Ханспетер Грубер сказал, все это его нисколько не интересует, Визнер может говорить что хочет. Если бы он знал, для чего предназначался тот капиталв тысячу марок, он ни за что бы не дал. А Ута вообще-то знает, что произошло там, в гараже у Буцериусов? Визнер: Ута, Ута, что он заладил про Уту? Хватит, прекрати, пожалуйста! Он, между прочим, с ней порвал, да-да, он покончил с этой дружбой… Грубер засмеялся. Если бы твой кузен знал, сказал он, что за номера выкидывает его маленький Визнер. Ута сказала мне тогда, вы собираетесь открыть мастерскую, совсем маленькую, и для этого тебе нужно тысячу марок. А потом она неоднократно приводила мне аргументы и заверяла меня, что деньги очень скоро окупятся, она гарантирует etcetera. А, собственно, почему вы не открыли эту вашу маленькую мастерскую? Визнер: да мы ее открыли. Он ничем другим и не занимается, кроме как разным мелким ремонтом. Правда, нелегально. Поэтому он и работает для проформыеще на рынке стройматериалов. Это все получилось так совершенно случайно. Один тип из автосервиса в Эхцелле, некий Гёсвайн, который знал Буцериуса через третьих лиц, подошел тогда к нему и сделал им предложение. Он, Визнер, так считает, ведь вреда-то от этого никому нет, а? Моторы, которые они ремонтируют и поставляют в автосервис, не хуже новеньких. Грубер сказал, по сути, он, Визнер, обманул его, но это еще не все, он и Уту обманул, он всех обманул. При этом он не то чтобы врал кому-то, глядя прямо в глаза, он всего лишь очень ловко представил все Уте в другом свете, а она в свою очередь представила это другим так, как поняла из его, Визнера, слов, то есть некоторым образом уже фальшиво, а затем одна ложь нагромоздилась на другую и разрослась до небес. Ему, Груберу, больше бы пришлось по душе, если бы он никогда ни одной из этих лживых историй не слышал. Визнер: да каких лживых историй? Моторы, он же говорит, как новенькие, одни от других просто не отличить. Пойди сегодня в любой автосервис, тебе поставят точно такую же туфту, как наши. Ты даже не представляешь, со сколькими людьми из разных магазинов запчастей они уже познакомились, и все занимаются подобными делишками, втюхивают такие же моторы! Ведь дело везде так поставлено! Ты думаешь, если ты въедешь на своем «опеле» на территорию фирменного сервиса и скажешь, тебе нужен новый карбюратор, они там немедленно распакуют заводскую упаковку и поставят тебе новенький, с иголочки, карбюратор? Как бы не так, теперь такого просто не бывает. Ему это точно известно. Грубер: это незаконно. Визнер: он не желает слушать эту чушь. Все кругом одно дерьмо. Грубер: пусть так, но я плачу свои деньги и за твое дерьмо тоже. Визнеру стало от этого совсем тошно; он развернулся и ушел. Он направился в «Липу», где встретил Буцериуса и узнал от него, что вечером в доме Адомайта состоятся поминки. Он принялся бесцельно слоняться, дожидаясь вечера, а потом двинул в Нижний Церковный переулок. Там он выкурил не меньше пачки сигарет, все время бросая взгляды на освещенные окна наверху, он даже несколько раз подумал, не подняться ли ему туда, что было бы для него гораздо лучше, у него появилась бы тогда блестящая возможность сказать девушке напрямик, что он хочет с ней познакомиться. По его убеждению, нет ничего более проигрышного, чем все эти хитроумные ходы и приколы и неестественность приставания к девушке, и чем дольше это длится, а ты все выжидаешь, пока заговоришь с ней, тем искусственней и надуманней выглядит все в ее глазах и тем меньше шансов на успех. Там, наверху, его никто даже не заметит, все стоят кучками, и, если он, Визнер, появится в квартире, никто не найдет в этом ничего странного. Однако вскоре Визнер отбросил эту мысль, поняв, что это ни к чему не приведет, он не стал подниматься наверх в квартиру Адомайта. Внезапно у него появилось ощущение, что он кого-то заметил на другой стороне переулка, кто тоже был занят тем, что поглядывал на дом Адомайта, внимательно наблюдая за ним. Но вначале он как-то не придал особого значения этой фигуре, так он был занят собственными мыслями, а когда вдруг спохватился и посмотрел туда, там уже никого не было. Да это же был тот тип из южного Гессена, сказал он сам себе. Что ему тут надо?

Визнер опять закурил, и мысли его теперь уже целиком были заняты южногессенцем. Этот южак тот еще тип, можно сказать, полностью утративший природную человеческую сущность, в нем вообще не осталось и следа непосредственности в общении, он у каждого вызывает только неприятное ощущение. Совершенно довел себя до ручки своими заумными рассуждениями, такие типы крайне неприятны сами по себе, они без конца изводят себя копанием в собственной душе. И тут ему вдруг внезапно пришла в голову мысль, что и он, Визнер, тоже постепенно превращается в такого же типа, в последнее время он только и делает, что изводит себя разными думами, постоянно перемалывает одно и то же, у него в голове не осталось уже ничего путного, не исключено, что и он стал всем так же неприятен, как южногессенец. Нет, глупости, подумал Визнер, он вообще ни о чем не думает, он сама непосредственность. Кто, если не он, так выделяется среди всех этой своей непосредственностью? И он всегда последователен, а значит, и естествен. Затем он снова задумался (позднее он даже скажет, что все эти мысли, появившиеся сами собой, без всяких усилий с его стороны, привели его в крайне нервозное состояние, он вообще не понимал, зачем они бродят в его голове), так, значит, позднее он снова задумался над тем, что все, что он только что сформулировал по поводу южногессенца, не имеет абсолютно никакого отношения к нему, тому вовсе не свойственна неестественность, он скорее верх загадочности, да южак и сам говорил, что всегда пользуется благодаря этому успехом у женщин. Вот про такого, как Кёбингер, с его «хондой», не скажешь, что он сама непосредственность, он неестествен, он просто слабак, тугодум и тем и неприятен. А южак не неприятен. Да, это, может, и смешно, подумал он, но этот южак вовсе не неприятен. За ним нужен глаз да глаз, он может стать опасным. Он уже был для тебя опасен в случае с Гюнес. То есть как это опасен? Он может стать для него опасным, только если он, Визнер, захочет чего-то большего от турчанки. А он хочет от нее чего-то большего? Да нет, по правде, у него даже думать об этом нет сейчас никакого желания. А действительно ли южак стоял там на углу? И что ему, собственно, здесь надо? Даже если это и был он, так, может, он просто прогуливался здесь! Может, ему просто было неприятно встретиться со мной. Да, точно, так оно и было, это самое простое объяснение, ему просто была неприятна встреча со мной. Минуточку, Визнер, сказал он себе, а что в этом такого неприятного для него? О-о, если бы я мог сделать так, чтобы все эти гнусные мысли отвязались от меня и я преспокойненько вошел бы в этот треклятый дом! Буквально через несколько минут к нему приблизился южак-гессенец. Какая странная встреча, сказал Визнер. Почему странная, спросил южногессенец. Ах, так, странная, он понимает. Ну что ж, действительно, наверное, странная. На свете много странного. Но с другой стороны, Нижний Флорштадтдля этого слишком мал. Он сделал жест рукой в сторону освещенных окон. Это выглядит так, будто там много людей и они что-то празднуют. На фоне гардин то и дело появляются разные тени, там курят, все в хорошем настроении. Постоянно слышен смех и громкие голоса. Это не праздничное веселье, умер один из жителей Нижнего Флорштадта, сказал Визнер и посмотрел на южака особым испытующим взглядом, переступая при этом с ноги на ногу. Южногессенец: а почему тогда там, наверху, так весело? Кто умер? Визнер: его звали Себастьян Адомайт, он был, как ему кажется, ученым, но уже давно на пенсии. Какая комичная ситуация, старый человек всегда был один, а теперь, когда умер, оказалось, что у него огромное число знакомых. Это уж точно, что всем от этого только весело. Южак сказал, все похоронные процессии функционируют по принципу зеркал, в которые каждый из них смотрится, а потом подкрашивается, напомаживается и выряжается, как павлин. Знаешь, то, что люди обычно считают умным, я как раз умным и не нахожу, думаю, что они и сами этого не считают, я исхожу из того, что дамы и господа, стоящие, например, там, наверху, друг подле друга, полагают, что только что произнесли нечто чрезвычайно умное. Но при этом они негласно сошлись на том, что все кругом говорят исключительно только одно умное, то есть они заключили своего рода пакт о ненападении, как и все наше общество: ты не сделаешь мне ничего плохого, тогда и я тебе не сделаю, другими словами, я любезен, и ты в свою очередь будь тоже со мной любезен, а на поверку — одна маска, и люди под ней всё ничтожные и пустые… Сорви маску, и увидишь — ничего. Ну а тогда зачем этот пакт о ненападении? Разве не лучше обрушиться на ничтожество? Он часто задает себе этот вопрос. Разве не следует напасть на то, что есть ничто? А если я нападу на такое ничто, что тогда? Он имеет в виду, что тогда произойдет? И произойдет ли? И можно ли считать, что что-то произошло, если это произошло с одним из тех, кто сам по себе ничто? Визнер смотрел на южака-гессенца, открыв рот. А если я сам такое же ничто? Может, я просто не замечаю, что я тоже один из них? Такое вполне возможно. Или, может, я уже давно знаю, что каждый в отдельности сам по себе ничто и, следовательно, я тоже такое же ничто и только лишь какая-то ничтожная доля тщеславия во мне заставляет меня думать так плохо о других, ведь люди всегда склонны к тому, чтобы выделяться среди остальных, даже если ничем от них не отличаются. И если я нападу на это ничто, то есть на самого себя, произойдет что-то или нет? Можно ли считать, что что-то произошло, если один из тех, кто сам по себе ничто, то есть я, поднимет руку на другое ничто? Это, пожалуй, одна из самых сложных логических задач. Визнер: ха-ха-ха! Что это за бредни такие? Опять те же выкрутасы, какими он, южак-гессенец, вчера вечером морочил им головы в «Липе», опять что-то философское, абсолютно бессмысленное, чего понять совершенно нельзя. Визнер так и затрясся от смеха, неожиданно вдруг почувствовав свое колоссальное превосходство над южаком, представшим перед ним полным идиотом. Ха-ха-ха, что еще такое он отмочил вчера вечером, как же это было? Ах да: нужно путешествовать, но не надо никуда ездить, или, может, он сказал: не надо никуда ездить, чтобы путешествовать? Или вот это, что он только что тут нес. От этого же можно со смеху лопнуть. И при чем тут вообще путешествия? Как и почему заговорили они вчера о путешествии, это как-то одно с другим совсем не вяжется.

Визнер даже задохнулся от волнения и с мокрым лбом взглянул наверх на окна. Он вдруг почувствовал, как внутри его нарастает жуткая волна ненависти, вызванная речами этого южака. Неожиданно с необъяснимым отвращением он подумал: почему этот гессенец вообще появился тут именно в данный момент и полностью расстроил его план? Ни с того ни с сего появляется здесь, в Нижнем Церковном переулке, как раз на этом месте, словно сам черт его подослал, чтобы разрушить его замыслы, хотя он толком и сказать-то не мог, о каком, собственно, плане идет речь. Если быть точным, никакого плана у него не было. Наоборот, он отправился в Нижний Церковный переулок с неясным умыслом, приложив, однако, немало усилий, чтобы выяснить, где будет находиться сегодня вечером девушка из свиты родственников покойного Адомайта, а вот почему он стоит здесь без толку уже больше часа и что вообще собирается предпринять, сказать с уверенностью он бы не смог. Да, конечно, его замысел заключался в том, чтобы войти в дом и заговорить с ней. Но он туда не вошел! И даже тогда, когда появился этот южак, он все равно не сделал никаких телодвижений, чтобы войти в дом. Тем не менее его ненависть не угасала. Он ему сильно помешал, и Визнер испытывал к нему почти физическое отвращение. А что, если, подумал он, эта девушка, эта самая Мор, чье имя он так и не узнал, вдруг неожиданно появится в дверях, а он стоит тут с этим идиотом и не сможет с ней ни заговорить, ни даже тихонько ретироваться, отступив в тень, sa угол дома. И все кончится тем, что южак сам заговорит с ней и опутает ее сетями своих бессмысленных и непонятных речей, как он это проделал с Гюнес и как попытался сейчас снова проделать с ним, Визнером. Что-нибудь про дорогу туда, которая кажется ему совсем другой, когда он идет по ней обратно, и тому подобная ерунда. Одна сплошная муть, только чтобы придать себе побольше важности. Бешеный от злости, он убеждал себя в том, что все это противоестественно и он никогда не поймет, как это столько девушек клюет на то, что любому нормальному человеку кажется полной чушью. И тем не менее он сам был не в силах отказаться от разговора с южногессенцем. Неожиданно для себя он вдруг запал на одну мысль, еще более странную, чем все остальные: он спросил южногессенца, что тот думает, зачем он, Визнер, торчит здесь, в этом переулке. Сейчас он мне ответит, рассуждал про себя Визнер, ты стоишь здесь, чтобы покурить и посмотреть на окна умершего Адомайта, или, может, так: предположительно ты стоишь здесь без. всякой на то причины. Но южногессенец тотчас же сказал совершенно в открытую: он думает, что Визнер стоит здесь так упорно, потому что ждет девушку. Услышав такой ответ, Визнер пришел в неописуемый гнев, сначала его охватил приступ настоящего бешенства, но уже в следующий момент он испытал стойкое чувство отвращения, смешанное с преклонением перед южаком, и тогда в нем окончательно созрело решение, что с этим человеком ему лучше оставаться в дружеских отношениях, потому что, как он себе сказал, этот южак-гессенец во всем тебя превосходит. А с тем, кто тебя превосходит, отношений лучше не портить. Это всегда можно успеть сделать и потом, подумал он. Но сейчас и в течение еще какого-то времени настроение его было напрочь испорчено, потому что он понял, что сама мысль вовсе не нова и не им эта хитрость придумана, скорее всего, он перенял ее от отца, тот ее частенько повторяет. И ему, Визнеру, это всегда представлялось как самая отвратительная форма подчинения кому-то более сильному. Какую еще девушку, спросил Визнер, что за девушку он должен здесь ждать и как вообще такое могло прийти южаку в голову, он, Визнер, вроде повода для таких подозрений не давал. Южногессенец: он его спросил, и он дал ему ответ на его вопрос, и это все. А что, разве он не ждет здесь девушку? Визнер: что еще за девушку и почему вообще обязательно девушку? Южногессенец: ту девушку, что мелькает в окнах квартиры умершего. Это же ясно как божий день. Визнер: он, южак, действительно какой-то странный тип. Южак-гессенец неожиданно как-то сник от этих слов и вообще впал в задумчивость, слова Визнера даже вызвали на его лице болезненную гримасу. Он отвернулся, явно собираясь уйти. Послушай, сказал Визнер, ну что теперь опять не так? Я же не хотел тебя обидеть. Он, Визнер, ведь совсем не знает его и потому не может знать, чем его можно обидеть. Южногессенец печально сказал, он его и не обидел, однако он хочет уйти. Он… он, собственно, прав, он действительно какой-то странный человек. Впрочем, ему совершенно безразлично, думает так про него Визнер или нет. Многие считают, что он странный… У него есть девушка… То есть он хочет сказать, что он много раз пытался представить себе, что это такое, когда у тебя есть девушка, но так и не пришел ни к какому определенному выводу. Нет, он правда не знает, что это такое. С ним так часто бывает. Ее имя — Катя… Но ему не обязательно запоминать его, это вообще само по себе безразлично. С тем же успехом ее могли бы звать Марион. Или Эльке. Совершенно безразлично. Это все очень относительно. Он просто называет ее своей девушкой, чтобы она существовала для него как понятие. Понимаешь, без такого понятия, без некоего конкретного понятия… вообще нечего будет сказать! Да-да, сказал Визнер, только он должен поставить в этом деле точку. Точку, ах да, конечно, поставить точку, произнес, впадая в панику, южак. Он только хотел сказать, что родители его девушки, если уж пользоваться этим понятием, как раз и считают его странным, даже очень странным… Визнер, притворяясь: то есть как это? Южногессенец: каждый раз… когда он начинает говорить, он… испытывает такое доверие к тому, кто его слушает, хотя даже не может точно сказать, чем это объясняется… И к нему, Визнеру, он тоже сразу почувствовал доверие, как только начал с ним разговаривать, хотя по вполне понятным причинам не так-то просто ответить ему тем же. Визнер: да-да, вчера ты тоже самое говорил и про турчанку, или кто там это был, мне совершенно безразлично. Южногессенец: он никому не доверяет, но тем не менее сразу испытывает ко всем такое доверие, это его проблема, действительно настоящая проблема. Он, собственно, хотел сказать следующее (Визнер во время всей этой бесконечной бессвязной несуразицы исполнял в переулке от нетерпения что-то вроде пляски святого Витта, а Бенно, южак, казалось, вообще ничего не замечал). Но самым неожиданным образом он вдруг больше не произнес ни слова и в полной отрешенности уставился перед собой в землю, в какую-то одну точку, чем-то привлекшую его внимание.

Сначала его лицо помрачнело, потом неожиданно просветлело, он даже повеселел, но уже в следующий момент вновь погрузился в отчаяние. Какое-то время южак-гессенец оставался в неком двойственном состоянии, переходя из одного настроения в другое. Действительно странный тип, опять подумал Визнер. Стоит тут, будто пребывает в других мирах. Да, он в самом деле выглядит так, словно он не от мира сего и пребывает в каких-то своих далеких мирах. Что за странное поэтическое выражение — пребывать в других мирах, откуда оно у него? Он где-то слышал его совсем недавно. Ах да, это так турчанка выразилась, она процитировала его из какой-то своей книжки. Она ведь без конца книжки читает. А при чем здесь турчанка? Она, кстати, занимается культурой Востока и даже Гёте читала. Занимается, еще одно ее словечко. А я торчу в этом переулке, и этот ненормальный южак тоже все еще стоит рядом со мной и даже не двигается, словно застыл на одном месте, и смотрит как безумный в одну и ту же точку у себя под ногами. Да что он там такого особенного увидел в этом месте? Он больше ничего не говорит и не убегает от меня. Боже праведный, сколько же это может продолжаться? Еще никогда в жизни он ничего подобного не наблюдал. И я абсолютно не знаю, что следует делать в таких случаях. Внезапно южак-гессенец издал победный крик и вышел из оцепенения. Впав в настоящую эйфорию, он принялся бегать взад и вперед и опять что-то говорить, но очень быстро прервал себя и договорился с ним, Визнером, о встрече в известном ему заведении «Под липой», он немедленно идет туда, да, в «Липу», это хорошая идея, даже очень хорошая идея. И как я раньше об этом не догадался, несколько раз повторил южногессенец, я просто забыл об этом, просто забыл… хотя это входило до того в мои планы, понимаешь! Визнер сказал, что ничего не понимает, но если таковы его, южака, намерения, так вроде ему ничто не мешает осуществить их, он может хоть сейчас отправиться туда. Да нет, сказал с внутренним волнением южак-гессенец, это все мне безразлично, совершенно безразлично, я совсем не это имел в виду, дело-то вовсе не в самой «Липе», я говорю о том, как… уйти отсюда!Извини, нет-нет, это я просто так говорю, тебе этого не понять. Нет, ты никак не можешь этого понять, потому что я говорю загадками. Но мы обычно все так говорим, непонятно и загадками. Поэтому все так нескладно и получается, потому что мы не умеем ясно выражать свои мысли! Один никогда не знает, чего хочет другой, даже если он всю свою жизнь свято верит в то, что точно знает, чего другой хочет! Все считают, что это так просто, а на самом деле все как раз очень сложно, и если бы все это поняли, если бы могли прозреть и провидеть те сложности, которые оттого и возникают, что все думают, это так просто, вот тогда, да, именно тогда все действительно было бы очень просто, ибо истинное право на существование имеет только простота, в этом он, южногессенец, давно убежден. В действительности все очень просто, по только этого никто не знает, потому что каждый считает так еще до того, как доподлинно узнал это. Нет, понять ничего нельзя, подумал Визнер. Южак говорит так, словно бредит в лихорадке, можно подумать что перед ним пьяный. Мне это совершенно безразлично, тихо сказал южногессенец. Неожиданно он посмотрел на Визнера отрезвляющим взглядом. Ты считаешь меня сумасшедшим, сказал он. Визнер: нет-нет, боже упаси. Южногессенец, настойчиво: нет, именно так, ты считаешь, что я не в себе. Но у меня нет лихорадки, я не бредил, и я не пьян. Я вижу сейчас все значительно глубже, так мне кажется, ясно и отчетливо. И я делаю упор на все:мне все безразлично.Все совершенно безразлично. И не имеет ничего общего с тем, о чем я только что говорил. Это вообще даже никак не связано со словами. Нет больше ни «да», ни «нет». И никогда не было. Визнер: как это? Всегда есть и «да», и «нет». Южногессенец: нет. Это то же самое, если ты полетишь на Луну, а по дороге вдруг умрешь, и тогда тебе твой летательный аппарат больше уже не нужен. Понимаешь? Визнер сказал, он вообще ничего больше не понимает. Южногессенец отвернулся и впал снова в задумчивость, а потом покинул Нижний Церковный переулок. Визнер долго смотрел ему вслед и качал головой. Что за чудак, думал он. Чуть позже вечером у Визнера все-таки появилась возможность поговорить с Катей Мор, но не в Нижнем Церковном переулке, а по дороге на площадь перед Старой пожарной каланчой, в Зерновом переулке…