Чтение онлайн

Ведь получается, что в реальной жизни многие люди, не имеющие суицидальных намерений, считают себя похожими на своих ближних. Однако самоубийцам бывает свойственно чувство, что испытываемая боль является в чем-то уникальной, что она не сравненно сильнее боли и страданий, которые переживают другие люди, и это отношение делает ее особенно невыносимой — владеющее ими чувство начинает граничить с идеями величия. Так происходит из-за того, что самоубийцы часто ограничивают общение с остальными людьми и беседуют лишь с самими собой. Они считают свои страдания и смерть уникальными. Им грезятся собственные похороны, плачущие родственники и близкие — то есть в некотором смысле они продлевают свое существование в этом мире, по крайней мере, на какое-то время после смерти; о них помнят и не забывают; они остаются живыми в душах других людей.

Умирание — это очевидно, единственное в жизни, к чему человеку не приходится прилагать никаких особых усилий. Стоит лишь подождать требуемое время, и это произойдет само собой, без вашей помощи. И вместе с тем, умирание является, пожалуй, единственным действием, в котором нам заведомо придется участвовать. Говоря о смерти, нельзя сказать «если» (никакого «если» не существует). Единственные вопросы, касающиеся смерти, которые имеет смысл задавать, — когда, где и как это случится. Вот и самоубийство определяет для себя время, место и метод. Это, пожалуй, единственная форма ухода из жизни, при которой умерший человек своими руками готовит данные для будущего свидетельства о смерти. Самоубийство — для всех литературных героев-аристократов и всех этих то-масов чаттертонов, герцогов Рудольфов и сильвий плат60, совершивших его — акт одиночества, отчаяния и ни в одном случае не вызвано насущной, жизненной необходимостью. Большинство людей думало или размышляет о нем. Оно затрагивает все слои общества, от самых высоких до самых низких, все расы, оба пола, любые возрастные группы, и каждый случай отличается своими особыми обязательствами.

Почти каждый из нас имеет в жизни серьезные обязательства, но существует лишь одно обязательное событие, которого избежать нельзя — смерть. Следует признать, что достойно умереть — это самое трудное. Погибнуть же от самоубийства означает уйти из жизни до предначертанного срока; эта смерть практически никогда не вызывает аплодисментов — если, конечно, не разыгрывается на сцене оперного театра. Самоубийство не является «изысканной» или «благородной» смертью, за исключением разве что случаев, когда оно совершается по указанию господина или сюзерена; однако суицид, предпринятый в соответствии с приказом, вряд ли типичен для нашего времени. В годы второй мировой войны Адольф Гитлер приказал фельдмаршалу Роммелю покончить с собой, но ответственность за это распоряжение лежит на безумном фюрере.

В любопытном контрасте с приведенным случаем, другой лидер наших противников времен той же войны, наоборот, выступил с заявлением, касавшимся превенции суицидов и, по-видимому, оказавшим на нее наибольшее влияние в нынешнем столетии, а возможно, и за все прошедшие времена, о которых сохранились письменные свидетельства. Я имею в виду рескрипт о капитуляции Японии от 14 августа 1945 года, который император Хирохито огласил по радио (случай беспрецедентный — практически никто из соотечественников никогда до этого не слышал его голоса). В нем, приказывая своим верноподданным сдаться, он дал им два противоядия самоубийству — чувство будущего и изменение оценки ключевого положения, определяемого человеком как невыносимое, неприемлемое, нестерпимое. Проявив недюжинный дар предвидения, император Хирохито, по сути, отдал команду всем членам своей нации-семьи: В соответствии с велением времени и судьбы мы приняли решение проложить дорогу великому миру для всех грядущих поколений, вынеся невыносимое и стерпев нестерпимое.61

Он приказал своему народу жить.

Случается, что наиболее трудным испытанием в мире становится решимость вынести то, что преподносит жизнь. Но даже если выбора не существует, как в случае естественной смерти от старости, достойная смерть относится к одному из самых трудных жизненных подвигов: смерть, в которой проявляются своего рода изящество, прощение, благопристойность и танатологичес-кая воспитанность — особенно если человеку приходится испытывать страх или боль — может стать венцом его жизни. Естественно, телесную боль можно и должно лечить, однако не существует такого лекарства вроде морфия, которое, эффективно утолив психическую боль, не изменило бы в то же самое время душевной сущности человека. Естественная смерть рано или поздно настигает каждого, однако умереть достойно, принять свою смертность и не спешить умирать может оказаться наиболее трудным делом в жизни.

«Желать неизбежного» — эта фраза знаменитого психоаналитика Отто Ранка62 означает, прежде всего, принятие неизбежных циклов Природы, особенно человеческой природы, и осознание (независимо от того, верите ли вы в присутствие экзистенциальной цели и смысла этой жизни или в загробное существование души) того, что никто, ни один человек не в состоянии избежать своей конечности и смертности. И если он, зная об этой жестокой данности, в дальнейшем примет и будет желать ее, не обрекая себя на парализующий страх, всеохватывающий ужас или отчаянный бунт против неизбежного, то это может стать для него выдающейся и во многих отношениях подлинно человеческой победой мужества и благородства.

В этой книге отстаивается мнение, что самоубийство порождается душевной болью, а она, в свою очередь, возникает из-за фрустрации психологических потребностей, спектр которых имеет индивидуальные отличия у каждого человека. Но у самоубийцы также присутствует желание или побуждение избавиться от невыносимой боли, причиняемой этими неудовлетворенными стремлениями. Какова же в этом случае «психологическая почва», на которой возникает злокачественный рост суицидального сознания? Центральную роль душевной боли в происхождении самоубийства можно считать доказанной, однако о причинах суицидальных реакций в душе человека следует поразмыслить дополнительно. Воспитываются ли соответствующие предпосылки с раннего детства, или же впервые появляются только у взрослого? Мы немало знаем о более или менее непосредственных психологических обстоятельствах, окружающих самоубийство. Однако, по-видимому, не существует простого и однозначного ответа на вопрос об «исходных причинах» сниженной устойчивости к психической боли, с которой связано самоубийство.

Я готов поверить, что взрослый человек, не выдержав душевной боли, вызванной горем из-за постигшей его утраты, может покончить с собой вне зависимости от того, как проходило его детство, хорошо или плохо заботились о нем родители. Но все же я более склонен придерживаться той точки зрения, что почва, исходные причины такой повышенной уязвимости к психическим травмам у взрослого скрываются в наиболее затаенных уголках личности и закладываются в очень раннем детстве. Эти рассуждения, очевидно, неплохо иллюстрируются тремя клиническими случаями, описанными в книге.

И Ариэль, и Беатрис, и Кастро — каждый из них сообщает, что чувствовал себя несчастным в детстве.

Более того, ключевыми моментами в любой жизни могут оказаться: «несчастье» и «детство». Самоубийство никогда не случается от переполненности счастьем. Напротив, оно совершается в условиях его полного отсутствия. В нынешнем столетии, особенно во второй его половине, немало людей зачастую склонны идентифицировать счастье с отсутствием боли и наличием материального благополучия — вкусной еды, изысканного вина или дорогой одежды. Что же касается самоубийства, то в этом случае представление о настоящем счастье приобретает экзистенциальную, почти магическую ауру. Или, иными словами, страдание впрямую указывает на потерянный рай несостоявшегося детства. Именно оно, в особенности его ранний период, является тем временем, когда ребенок, еще не ограниченный ориентированными на реальность правилами взрослых и прозой повседневной действительности, может беспрепятственно фантазировать о том, что бы могло случить ся с ним, внутри него или в отношениях с родителями. Он свободно заключает тайные соглашения в своем внутреннем мире и наслаждается ими. Эти фантазии дарят маленькому человеку неповторимую магическую реальность, какое-то особенное счастье, волшебный экстаз и расточительное изобилие образов. Все это можно испытать лишь в условиях более или менее благо приятного детства.

«Сказочная мудрость детства» представляет собой исходно необходимый уровень; все, что располагается ниже, причиняет боль. И если счастливые фантазии детства будут трагическим образом утрачены или лишь на мгновение промелькнут перед ребенком, то он, не успев насладиться и пережить их, останется с глубокой раной в душе. Ее последствия могут оказаться такими заметными, что нередко до самого конца жизни человек будет не в состоянии оправиться от них. Задолго до того, как его лицо избороздят морщины, он начинает чувствовать себя постаревшим и отягощенным чрезмерным грузом; как писал Герман Мелвилл, дуновению рая не дано разгладить их63.