Чтение онлайн

И вот теперь, стоя в снегу у гроба Саблинова, Андрей смотрел на отца, прощавшегося со старым другом, и пытался уловить, почуять, найти ответ на свой вопрос… Константин Геннадьевич был полностью закрыт. Он глядел в лицо бывшего своего товарища и молчал.

Рушинский тихонько подтолкнул Андрея локтем:

— Андрюш, давай-ка после похорон — ко мне? Разговор у меня есть…

Значит, действительно дело нечисто. Андрей кивнул.

Виктор Николаевич жил в центре, неподалеку от собора Александра Невского, недавно реконструированного и вновь освященного: в советские времена из храма сделали хранилище кинопленок и лишь в конце восьмидесятых городские власти распорядились восстановить православную святыню. Когда Андрей вышел из машины, Красный Проспект оглашали колокола, сзывая прихожан на вечернюю службу.

Воздух был чист и кристально прозрачен, как всегда в такой мороз. Пушистый иней окутывал веточки берез, тянувшихся в звездное небо: зимой в Новосибирске темнеет очень рано, и все же по сравнению с приполярным Питером тут есть хотя бы несколько светлых дневных часов, временами даже солнечных, как сегодня. По мосту над автовокзалом, светя окнами вагонов, с грохотом промчалась электричка. Напротив здания «Картинной галереи» белела вытесанная из снега скульптура — нелепый куб с поздравительными надписями и цифрами грядущего года.

Рушинский сам сварил грог, и они с Андреем сели в зале поближе к камину, отогреваясь после похорон.

Огромный «мраморный» дог Виктора Николаевича, Ремарк, задумчиво положил морду на колени хозяину, философски разглядывая гостя. Серапионов ему не понравился, но пес был отлично выдрессирован и ни единым движением не выказал своей неприязни. Только взгляд умных разноцветных глаз (Ремарк был «арлекином») выдавал истинные чувства старой собаки.

— Девчонки мои с Аллой к теще поехали, поздравлять. Оставайся с нами, вместе встретим Новый год. Они уж скоро подъедут, познакомлю. Ты ведь их еще ни разу не видел…

Андрей кивнул. Что оставалось делать? К отцу ему дорога заказана, Константин Геннадьевич дал понять это сыну еще утром. Причем — без слов. Они вообще не разговаривали.

— Да, Андрюш. Плохи дела… Ты ведь не знаешь ничего, поди?

— О чем?

— Да о том, что у нас творится… Говоря по совести, боязно мне. Но — повязан… Как и ты. Ты — даже меньше меня…

— Что у вас творится? — Андрей грел ладони, охватив бокал с теплым питьем и чувствуя легкую сонливость: казалось, оттаивает каждая клеточка окоченевшего тела.

— Разваливаемся мы, похоже… — Рушинский потушил сигару и отряхнул грудь от невидимых крапинок пепла. — Батюшка твой темнит сильно… Знаешь, я так понял: он что-то на Стаса, пусть земля ему пухом будет, нарыл. Но мне — ни слова. Не доверяет он нынче никому. Ну и я, сам понимаешь, ему теперь доверять не могу…

— Вы думаете, это он Саблинова?..

— Да вот и не знаю наверняка. Были у меня такие мысли мимоходом. Но тот, вроде, от инсульта помер. Узнал, что под кого-то из наших, пониже, копают — и кондрашка его хватила. В больнице и помер. А батя твой его от дел давным-давно отстранил, это было очевидно. И Стас мне об этом как-то говорил. А потом Костя и мне доверять перестал. О, у нас тут такие страсти кипят… Это с виду все тихо. Пока вертимся. Но…

Рушинский отхлебнул из бокала и устало откинулся на спинку дивана. Если даже этот жизнелюбивый толстяк вымотался настолько, что это стало заметно со стороны, то положение у них действительно критическое…

Ремарк тихо заскулил.

— Ну! Ну! Чего? — Виктор Николаевич потрепал пса за ухо. — Еще тебя не хватало… Понимаешь, Андрей, если Костя свою политику ведет, то он и меня не пощадит. Чувствую себя как на пороховой бочке. И чем дальше, тем хуже. Фитиль, знаешь ли, уже горит. За себя особенно не переживаю, но вот за девчонок своих… Сам знаешь, тут уж покатится как снежный ком.

— Знаю… — Андрей опустил глаза.

— Во-о-о-от! — протянул Рушинский. — В том-то ваша разница с Костей, что тебе это близко. А он ведь никого не пожалеет. Я бы сына своего, будь он у меня, никогда бы под нож хирурга не положил и под пули не отправил. Даже ради такого дела… ну… — он замялся и неопределенно мотнул головой.

Андрей снова кивнул. Виктор Николаевич имел право так говорить. Они с отцом не один пуд соли съели. Да и симпатизировал Серапионов-младший отцовскому компаньону. Всегда симпатизировал, причем взаимно.

— Так что же случилось?

— Спецслужбы нами заинтересовались. Рьяно заинтересовались, и связи Кости тут бессильны. Знаешь, говорят: пришла беда — отворяй ворота. Это про нас… Эх, видно, и правда: на каждый хитрый винт найдется еще более хитрый болт… Да ладно, не буду тебя перед праздником особенно загружать… У тебя, поди, своих проблем навалом… Покаяться я хочу. Девчонку-то ту самую, что ты спасти хотел… Не удалось мне ее отстоять, в общем…

Андрею пришлось напрячься, чтобы сыграть нужные эмоции. Рушинский вздохнул:

— Видит бог, уговаривал я и Саблинова, и отца твоего. Но — не в коня корм… Трупы видел. Прости уж…

— Вы не знаете, откуда это стало известно отцу?

Рушинский подавленно отмахнулся:

— Как же! Поделится Костя таким…

— Значит, потому он так сегодня со мной и держался… — (надо же было что-то сказать, чтобы подчеркнуть свою неосведомленность.) — Да… недоразумение…

— Мне уж можешь не объяснять, я тебя хорошо понимаю. Я к тому тебе о них сказал, что мальчишка, ваш с Сокольниковой, — живой. Абсолютно точная информация. Они только взрослых порешили. Может, и отыщешь пацана, если понадобится...

— Спасибо, Виктор Николаевич…

— Да за что уж тут спасибо… — невесело усмехнулся Рушинский.

Серапионов понял: раскол у них нешуточный. Если Виктор решился втайне от Константина рассказать ему такое, то это говорит лишь об одном. О том, что все катится к чертям. Похоже, отец действительно рыл под Саблинова. Может быть, подстроил ему смерть — мало ли у него для этого в наличии средств? Заниматься «раскопками» Андрей, конечно, не станет: зачем ему это? И Саблинов вызывал у него стойкую неприязнь. Помер — туда ему и дорога, прости господи. Только вот за что, интересно, попал он к Константину Геннадьевичу в немилость? Что такого мог сделать неумный Саблинов, чтобы навлечь на себя гнев отца? Вопрос.