Чтение онлайн

– Будет, - сказала Ксения. Она забрала руку.
– Не расстраивайте меня. Я женщина, могу заплакать.

– Плакать надо мне, - сказал он.

– Вам надо спать, - посоветовала Ксения.
– Вы устали, нервы напряжены. Вот вас и покусывает совесть.

– Верно, - сказал Овцын.
– Вы дьявольски проницательны! Ксана, скажите, вы в самом деле... Впрочем, ладно. Не говорите.

– Ложитесь спать, Иван Андреевич, - сказала она.
– Я пойду, а то отнимаю у вас время своей болтовней.

Она стала собирать посуду.

– Нет, мне легко с вами, Ксана. Не уходите, - попросил он.
– И

болтайте, что хотите.

– Хорошо, я отнесу посуду и приду. Вы ложитесь.

Она ушла, а он разделся и лег в постель. Далеко глубине судна шумели машины, их мерный рокот баюкал, словно колыбельная. Он почти уснул уже, когда почувствовал, что рядом стоит Ксения.

– Сядьте, Ксана, - сказал он.
– Мы в самом деле плывем.

– Разве вы не спите?
– спросила она и села.

– Я сплю, я сплю. Почему бы и не поспать капитану, если обстановка позволяет? Ладожское озеро широкое, как море. Градус вправо, градус влево - какая беда? Ничего страшного. Однажды мне стало страшно. Приснилось, что я стою перед вами на коленях. Ох, как я злился на этот сон! А сейчас мне снится, что кто-то положил руку мне на волосы. Вы в самом деле положили руку мне на волосы или это только снится?

– В самом деле, - сказала Ксения.

Он уже спал, но помнил, что она рядом, и чувствовал ее руку. И было легко и светло, как когда-то в детстве, из которого в памяти остались не события, не вещи, а только ощущения, приходящие время от времени опять, кажущиеся отголосками иной, не здешней твоей жизни. Потом он почувствовал прикосновение к лицу теплых губ, но когда выбрался из сна и раскрыл глаза, никого не было в каюте.

В Вознесенье не задержались, потому что льда в середине Онежского озера уже не было, лед стоял только близ берегов да в бесчисленных больших и малых заливах. По озеру вовсю шныряли мелкие суда. Буксиры, исходя дымом и паром, тащили тяжело груженные баржи. Путь этих караванов долог и во времени и в пространстве. Шкипера - карельские мужики - устраиваются на баржах семейно, обставляют каюту, как горницу, заводят на палубе козу и поросенка. И течет жизнь. Неторопливая, солидная, огороженная крепкими бортами. Не хуже какой другой. «Кутузов» проносился мимо почерневших от времени барж, как лимузин секретаря обкома мимо крестьянских возов. Какая-нибудь молодая еще тетка уронит в корыто байковое мужнино белье, разогнет спину и долго смотрит вслед белому чуду, явившемуся из мира, в который ей так охота попасть. А чудо летит - не догонишь. А жизнь ее плетется, хоть прыгай на берег и иди за грибами - не отстанешь. Вздохнет тетка, ругнет свою окаянную баржу беспаспортным словцом, да и опять согнется достирывать.

«Кутузов» занимал весь шлюз, касаясь бортами стен. «Шальной» едва протискивался за ним, становясь наискосок. Такое воспрещалось канальными порядками, но аристократам давали поблажку. В Арктику идут. Как не уступишь? Один начальник шлюза закапризничал, но его свои же и осадили. Молодой, с высшим образованием начальник махнул рукой, ушел в служебное помещение и сел спиной к окну. Та и просидел, нарушая инструкцию, все шлюзование.

Девятишлюзовая Повенецкая лестница изматывает авральной работой нервы штурманов и физическую силу матросов. Хорошо, что после девятого шлюза далеко тянется озеро, как бы нарочно устроенное для того, чтобы команда отдохнула перед спуском к Белому морю.

Кинохроника, до этого квелая и незаметная, на канале вдруг воспрянула. Згурский (опять небритый), бегал взад-вперед, вверх и вниз по палубам, мостикам и трапам, стрекотал длиннодулым аппаратом. Эра носилась по судну своими путями, орудуя одновременно пером и магнитофоном.

– Тоже авралят, - одобрительно заметил рулевой Федоров, обреченный за свое мастерство бессменно стоять за штурвалом всю Повенецкую лестницу.

Глаза старпома в минуты затишья замирали на похорошевшей в работе журналистке. Марат Петрович вздыхал, почесывал подбородок, вдруг принимался бормотать нечленораздельное. Он улыбался, хмурился, тер руки, тряс коленкой и часто курил.

– Что это вы шаманите, Марат Петрович?
– спросил Овцын.

Эра побежала на верхний мостик по крутому трапу. Старпом задрал голову.

– Сказка, - вздохнул старпом, когда скрылись стройные ноги.

– По-моему, не очень, - возразил Овцын.

Марат Петрович посмотрел на него пренебрежительно, чего не позволял себе прежде.

– Что вы понимаете... Мне хочется молиться на эту женщину.

– Похоже, что на нее молятся без вашей помощи.

– Что? Вы хотите сказать - Згурский?
– Марат Петрович рассмеялся.
– Згурский заходит к ней в каюту только затем, чтобы послушать сделанные за день записи. Згурский молится на свою семью. У него жена и двое детей. Если вы скажете, что кто-то посмотрел на Эру Николаевну вожделенно, он ужасно удивится.

– Все равно, Марат Петрович, я прошу вас не учинять на судне пандемониум...

– Простите...
– вздохнул старпом.
– Если б вы знали, какой это крепкий орешек, вы бы не волновались.

– А вы уже знаете, какой это крепкий орешек?

– Увы. Мне остается только шаманить, как вы метко выразились, товарищ капитан.

Разговор этот вспомнился в Беломорске. Близко была ночь - впрочем, какая то ночь, если свободно можно прочесть объявление на столбе: «Пропала коза. Серая, с рогами...», а на севере, где молы порта, розовый свет так и не гаснет у горизонта.

Овцын только что вернулся из города. Навещал давних знакомцев, оседлых цыган. Познакомился он с ними в пятьдесят девятом. Тогда их усадили, специально улицу построили на окраине... Цыгане перед каждым домом (дали по рубленому дому на семью) поставили шатер, развели костры на улице, тут же и стряпали и плясали. Посмеивались: ненадолго, мол, уйдем. Теперь шатров на улице не было, костры не пылали. Новые дома почернели и уже ничем не отличались от прочих построек. Стали бродяги-цыгане полноправными гражданами...

Он сидел в полутемной каюте и думал, не включая света, что грустно цыганам топтаться на одном месте в каменисто-болотистой Карелии, а с другой стороны, нельзя же допустить, чтобы бродило по цивилизованному государству целое племя, не признающее законов. Что хорошо одному, другому во вред. Если все улягутся смирно, тогда никто никому мешать не будет. Единственный вариант всеобщего удовольствия.

Постучались. Он крикнул:

– Войдите!

Зашла Эра, пригляделась, спросила:

– К вам можно?