Чтение онлайн

– Я слышал, как он мечтал вслух, - сказал Овцын.
– О яркой жизни, большом деле и подвиге.

– Он к тебе ездил в Москву?
– спросил Георгий Сергеевич.

– Да, - солгал Овцын и не испытал стыда.

– Он совершил свой подвиг, - произнес Лосев.

Георгий Сергеевич оперся на подоконник, глядя вниз, на покрытую кочковатым льдом Мойку. Голые деревья, загораживая фонари, стлали по льду причудливые тени, Овцын отошел от окна к Лосеву, спросил его:

– Как это было?

– Как всегда, - сказал Лосев.
– Ночью обнаружил яхту, которая взяла агента с берега. Дал сигнал остановиться.

– И?..

– Они, как правило, сдаются, по этот оказался зубром. Яхта стала отстреливаться. Он мог бы утопить их в два захода, но что толку от утопленников? Таких надо брать живьем... Вы же видели его корабль -пулеметчик защищен козырьком турели, а командиру укрыться негде. Две крупнокалиберные пули в грудь. Но яхту взяли. Он семь часов жил после операции, из них три часа в сознании. Похоронили его у себя, поставили обелиск с барельефом.

– Георгий Сергеевич, вы еще туда не ездили?
– спросил Овцын.

– Поедем... Мать выйдет из больницы, и поедем... А я вот жив. Войну прошел, плен, концентрационные лагеря... Что он видел в жизни? Только и видел одну пулеметную очередь. И хватило. Почему так?
– обратился он к Лосеву.

– Это можно объяснить, - сказал офицер, но объяснять не стал.

– Все можно объяснить, - произнес Георгий Сергеевич и прижал лоб к стеклу.
– Все можно объяснить, но ничего нельзя вернуть...

Овцын взял Лосева за плечо, отошел с ним к окну. Они молча смотрели на причудливый узор теней на грязновато-сиреневом льду Мойки, на ярко освещенные окна Дома культуры, на прохожих, идущих по старинному,

очень горбатому мосту.

Он ушел поздним вечером и поехал домой, но, проезжая по короткому и уютному Нарвскому проспекту, вдруг остановил машину, расплатился с удивленным шофером и поднялся к Соломону. Дружба их, он чувствовал это, прошла. Виновато было и то, что Соломону пришлось служить под его началом, и, наверное, Марина тоже была виновата. Такая мысль пришла в голову, когда он увидел на стене комнаты большой фотографический портрет, с которого Марина внимательно и оценивающе смотрела на входящего крупными, широко расставленными глазами.

– Бывает у тебя?
– спросил Овцын, глядя на этот очень точный портрет Марины.

Можно было не спрашивать. Обновленная мебель, поразительная чистота в комнате, сверкающий паркет и войлочные тапочки на ногах Соломона, большое зеркало, не обязательное для мужского обихода, - все пело о том, что здесь постоянно ждут женщину.

– Не часто, - сказал Соломой.

– Понятно... А чем ты еще жив?

– Торгую мебелью, будь она анафема, туды ее в полировку!
– выбранился Соломон.
– Если ты не вернешься в контору, я засохну в этой лавке, начну спекулировать гарнитурами и брать взятки. Пока еще блюду себя, но если пропадет надежда - тогда к чему?

– Глаза лечишь?

– Лечу. Это мало помогает.

– Может, тебе съездить в Одессу?

– Филатов давно помер.

– А ученики и продолжатели?

– Они любят совсем слепых. Таких, как я, отсылают в районные поликлиники. Скажи, Иван, разве я плохо работал? Разве я не оправдывал свои деньги?

– Тебе было тяжело, Соломон, - сказал Овцын.

– А в лавке мне легко?
– выкрикнул Соломон.
– Я там задыхаюсь среди неучей, идиотов и жуликов! Если бы... если бы не Марина, я сошел бы с ума, или повесился, или кого-нибудь прирезал. И если бы не надежда, что вырвусь из этой дыры.

– И если бы не стихи, - улыбнулся Овцын.

– Да, и если бы не стихи, - произнес Соломон смягчившимся голосом.
– Марина очень тонко чувствует стихи...

«Соответствует...» - подумал Овцын и сказал:

– Видишь, как много у тебя есть. У иных нет и этого.

– Лавка все перечеркивает, - горько сказал Соломон.

Следующим утром Овцын был уже в Мурманске. Ему понадобилось немного времени, чтобы разыскать трех-четырех приятелей, разведать обстановку и выбрать из всех возможных вариантов Кольскую базу морского лова. Неопределенно пообещав приятелям заглянуть вечерком, он отправился в управление базы и к концу дня определился на траулер «Березань», готовящийся к выходу в море. Полумесячный рейс старенькой, не выходящей за пределы Баренцева моря «Березани» устраивал его по времени, и хотя новые траулеры, совершающие далекие и долгие рейсы, много соблазнительнее для журналиста, но для моряка в старых паровиках есть своя, неповторимая прелесть: они остались стопроцентными судами, а не плавучими предприятиями, в какие превратились современные дизельные гиганты.

Попав на «Березань», он старался не выдать своего морского прошлого. Это оказалось не так уж трудно, потому что на паровиках он не плавал уже лет шесть, а на промысловых судах и вообще никогда не плавал. Его интерес к тому, о чем он знал по учебникам да понаслышке, ко всем этим тралам, лебедкам, консервным и мукомольным машинам, воспринимался людьми как естественное любопытство газетчика. А то, что он ничем не заинтересовался в бедно оборудованной ходовой рубке, капитан Кошастый обосновал таким речением:

– Гений и невежда сходны лишь в одном: оба они все на свете знают.

Речение звучало совсем неглупо, но капитан Кошастый принялся

развивать тезис - и испортил впечатление до такой степени, что Овцын обиделся на «невежду». Он ушел на палубу, и тралмейстер, тоже считавший, что корреспондент не представляет себе, что такое морская работа, посоветовал:

– Вы бы взяли у боцмана сапоги да куртку штормовую. В вашей форме одежды пропадете. Знаете, как нас обрызгивает...

– Откуда мне знать, - сказал Овцын.

В последний день декабря «Березань» промышляла на склоне Эмильевой банки и брала каждым тралом по тонне рыбы. На богатом месте собралось полтора десятка судов, во всех сторонах сверкали их огни, расцвечивая морозную и ясную тьму приполярного полдня. Овцын уже разобрался в технике траловых работ настолько, что - как он, усмехаясь, думал - смог бы работать на траулере вторым штурманом.

Прежде ему казалось, что работа эта проще, не требует от людей стольких усилий, ловкости, а порой и выдумки. Случались ситуации небывалые и неповторимые, не предусмотренные никакими пособиями.