Чтение онлайн

Валька надел безобразные портки, походил по комнате вперевалочку, несколько раз присел на корточки, потом дотронулся до бабушкиной руки и сказал:

— Большое спасибо, Варвара Ивановна, очень удобные брюки.

Бабка только вздохнула в ответ. А Валька, дождавшись, когда она уйдет из дому, отправился к соседке — сапожниковой жене Ксюше, с которой у него завязывалась дружба, — попросил у нее сапожный нож, побежал в сарай и там, сняв портки, прорезал на боках длинные щели. С этих пор он только так и ходил — руки в брюки.

Бабка, увидав, ничего не сказала, подрубила дыры, чтобы не лохматились, но карманов не вшила. Она считала, что карманы приучают к воровству.

Хуже у Вальки дело обстояло с теткой. Как только мальчик появился в доме, Пелагея стала есть отдельно. Она привернула кольца к дверкам буфета и повесила на них большой ржавый замок. Валька прекрасно понял зачем: мать и дочь при нем ругались по этому поводу.

Сам Валька возненавидел Пелагею с той минуты, как ее увидел. У Пелагеи было до того узкое лицо, что, как она ни глянет, казалось, будто смотрит боком, и ее выпуклый желтый глаз без ресниц так и говорит: «А я тебя сейчас клюну!»

Кроме того, у нее был противный голос, с треском; говорила она без передышки, даже и тогда, когда из комнаты все ушли, потому что сразу никак не могла остановиться.

Работала она на дровяном складе, домой приходила в разное время. Приходила и прямо с порога кричала: «А на складе работы — дурак и то сбесится!» В первые дни Валька никак не обращался к ней — ни тетя, ни тетя Поля; он не знал, куда деваться от нее. От ее злости, какой-то особенно бесстыдной. Другие люди стараются скрыть это в себе, а Пелагея наоборот — бранится подолгу, с удовольствием.

Как-то погас свет, в тот момент, когда Пелагея вернулась домой. Бабка впотьмах искала свечу. Валька стоял у двери не шевелясь, чтобы чего-нибудь не опрокинуть.

— А где урод лобастый? — спросила Пелагея, войдя.

Бабка проворчала что-то. Валька стоял молча, но сердце его бухало так, что казалось, и они слышат. Он нащупал дверь и тихо выскользнул в сени, постоял немного в темноте, потом выпрямился, плюнул на закрытую дверь и впервые в этом доме заплакал.

Бабка не скоро нашла его в сарае за дровами, продрогшего, без шапки и пальто.

После этого старуха стала с внуком ласковей, а между Валькой и теткой началась настоящая вражда. Теперь и в глаза она называла его «уродом лобастым».

Но и Валька был хорош — он нашел замечательный способ изводить эту злую сорокалетнюю женщину: он все время ее поправлял. Только Пелагея откроет рот, Валька с веселым презрением уставится в этот узкий подвижной рот и начинает:

— Опять ты неправильно говоришь. Надо говорить «дезинфекция», а не «дифинфекция».

Пелагея в бешенстве показывала мальчишке язык и выбегала из комнаты, так сильно хлопнув дверью, что с потолка сыпалась известка, а по полу потом бегали пауки. Бабка в таких случаях была на стороне дочери, но никогда не вмешивалась. Только глянет на внука через плечо, как на нечистую силу, и перекрестится. А Пелагея умолкала надолго, стараясь даже не смотреть в сторону мальчишки, которого ненавидела за то, что был красивый, был умнее и сдержанней ее, но главное — за то, что ей одной говорил «ты».

Детское в Вальке сказывалось редко, и то когда ему нездоровилось.

Сидел он как-то за столом, подперев рукой висок, и грустно смотрел на муху, бегавшую по липкой клеенке, и хотя Вальке казалось, что муха эта катается на коньках, ему не было смешно.

Бабка спросила:

— Что с тобой, родимай?

— Голова болит.

— Отчего ж она у тебя болит?

— Не знаю. Наверно, потому, что я сказал на Гришку «дохлый».

Валька не любил сапожника Гришку, из-за которого жена его, Ксюша, часто плакала. «О господи! — причитала она. — За что ты послал мне гулящего мужика?»

Валька по-своему толковал эти слова. Он связывал их с тем, что Гришка нигде не работает — гуляющий человек— и ходит он такой походкой, как будто отсидел обе ноги.

Валька был уверен, что Ксюша хорошая. Во-первых, она любила, чтобы везде было чисто; потом — была очень сильная, здорово колола дрова: раз тюкнет — и готово! Она работала уборщицей в клубе и дома все делала сама, а Гришка никогда ни в чем ей не помогал. Придет, поест и уйдет.

Ел он по-свински — руками вылавливал мясо из щей, а когда подносил ложку ко рту, зачем-то выкатывал глаза. Вся клеенка после него закапана.

Ксюша, бывало, убирает и ворчит: «Нет моего образа жизни, кругом одна грязина — хоть плачь!» И всхлипнет. Но тут же успокоится, и потом они сидят с Валькой допоздна у печки.

Ксюша топила печь с открытой дверцей, смотрела на огонь, вздыхала. Вальке казалось, что он знает о чем.

Очень редко у нее бывало хорошее настроение, и тогда она много рассказывала о том, как раньше жила у отца. В семье четыре сестры и только один брат. О нем Ксюша говорила с гордостью: и работящий, и веселый, и душевный — отцова надежда. Так и сказал старик: «До тех пор не помру, покуда в капитаны не выйдет». Если б семья не такая большая, Ефим давно бы речной техникум окончил. Из дому пишут, в этот год обязательно поедет учиться. «Хорошо бы, — вздыхала Ксюша. — И у меня на него надежда: думаю, выйдет в люди — и меня вытянет на свет, на дорожку».

Говорилось все это с грустью, но, что бы Ксюша ни рассказывала, Вальке становилось смешно, потому что все слова она произносила так, как один мамин знакомый, когда передразнивал попа. Валька и сам, просидев у нее долго, некоторое время потом нечаянно так говорил, а Варвара Ивановна сердилась: «Пошла окать Кострома!» Валька удивлялся, откуда она знает, что Ксюша рассказывала ему именно про Кострому — Ксюшин родной город. Он очень сердился, подозревая, что бабушка подслушивает за дверью, но молчал: что поделаешь, если ей не стыдно.

Чем дальше, тем охотнее ходил Валька в дом сапожника Гришки. А однажды, услыхав, как ласково Ксюша разговаривает в сарайчике со своей козой, окончательно решил, что сапожникова жена хороший человек. С ней он совсем не чувствовал себя маленьким, а иногда она даже казалась ему глупой. Может, потому, что Валька не понимал как следует Ксюшиного горя и для него «гулящий мужик» означало не больше, чем любое ругательство, скажем «дура березовая», и, конечно, непонятно было, как может Ксюша каждый день возмущаться Гришкой.