Чтение онлайн

– Но, друг мой, это все галлюцинации!

– Нет–с, ваше сиятельство, не один я заметил дьявольщину, и скажу более, Саламандра никогда не была обыкновенной лошадью. Иногда она, бывало, смотрит так странно, а ржание ее точь–в–точь походило на человеческий смех. Это был демон, а не лошадь.

Не помогли никакие убеждения, и конюх в тот же день ушел. Часть прислуги последовала его примеру. Так как в числе беглецов находилась также одна из камеристок Эриксо, то графу пришлось пригласить сестру милосердия для ухода за больной.

На другой день после этого разговора в замок прибыл человек, объявивший, что набоб поручил ему управлять имением, и представивший документ, уполномочивавший его на это.

Он был высок и худощав, восточного типа, с бронзовым цветом лица. Он отлично говорил по–английски; но по–немецки изъяснялся весьма плохо.

В частном разговоре с графом он сообщил, что Адуманта Одеар жив и здоров и что он, благодаря счастливой случайности, оставил замок за четверть часа до взрыва, вызванного неосторожностью баронессы, которая, из чисто детского любопытства, коснулась электрического аппарата громадной силы и разрядила его. Он прибавил, что известие о смерти старшего брата принудило Адуманту спешно уехать в Индию, но что он умоляет графа пользоваться его гостеприимством, пока баронесса вполне не поправится, и отдает весь замок в его полное распоряжение.

С этого дня в замке все пришло в порядок. Новый управляющий поселился в комнатах, которые раньше занимал его господин – и все вошло в свою колею. Тем не менее, графа все–таки влекло поскорее домой. Бэр писал ему, что тело Ричарда находится в прежнем положении и на нем нет ни малейших следов разложения. Оно было положено в фамильный склеп, но он, профессор, принял все меры, чтобы тотчас же оказать помощь Леербаху, если тот проснется.

Эриксо продолжала чувствовать себя очень дурно. Теперь к физической боли присоединились еще нравственные страдания. Из разговора камеристки с сестрой милосердия она узнала о смерти Ричарда и об исчезновении набоба. Угрызения совести овладели ею и она горько упрекала себя за неосторожность, вызвавшую столько несчастья.

В состоянии Эриксо произошла легкая перемена к лучшему. Лихорадка уменьшилась, но раны и ожоги продолжали невыносимо болеть, так что несмотря на все свое самообладание, она не могла сдержать стонов.

Как–то ночью Эриксо не могла заснуть: тело горело, губы были сухи и страшная жажда мучила ее. Сестра же милосердия так крепко спала в соседней комнате, что больная не могла никого дозваться. Тяжелые думы угнетали ее. Она думала о смерти Ричарда и с тоской убеждалась, что, несмотря на все ее сожаления, горе ее было далеко не так глубоко, как должно бы было быть, что между ней и гробом барона восстает образ Адуманты, дышавший тем странным очарованием, которое покоряло ее чувства и заставляло усиленно биться сердце при воспоминании о нем.

Тщетно гнала она от себя эти думы, которые считала преступными, пыталась сосредоточить мысли на Ричарде и старалась проникнуться глубиной своей непоправимой потери. Все было напрасно! В памяти ее постоянно восставал индус, со своей загадочной улыбкой и всепокоряющим взглядом больших, темных глаз – и она забывала все, даже терзавшую ее боль, и думала только о нем.

Шум открывшейся двери заставил ее вздрогнуть, и Эриксо с удивлением увидела, что портьера раздвинулась, хотя никто и не входил в комнату. Эриксо вздрогнула и холодный пот выступил у нее на лбу, когда послышались твердые, хорошо знакомые шаги.

Затем кто–то остановился у ее кровати, и чья–то мягкая рука с длинными и тонкими пальцами легла ей на лоб.

Она хотела вскрикнуть, но голоса не было, и она, точно парализованная, лежала неподвижно.

– Безумная! Что ты наделала! – словно издалека донесся до нее голос Адуманты. – Мне следовало бы дать тебе погибнуть или предоставить тебя долгим и заслуженным страданиям. Но я сжалился над тобой, так как люблю тебя! Думая, что ты уже достаточно наказана, я явился облегчить твои страдания.

Эриксо чувствовала, как к ее наболевшему телу был приложен холодный и влажный компресс, распространявший приятную свежесть. Затем те же невидимые руки вытерли ей лицо и поднесли к губам кубок с ароматным питьем. Она сразу почувствовала, как прибавилось у нее силы. Теперь тонкие пальцы Адуманты касались ее лба. Чувство покоя, невыразимого благосостояния и бесконечного счастья наполнило все ее существо. Приятная дремота скоро перешла в глубокий сон.

Когда Эриксо проснулась, то с удивлением узнала, что проспала более десяти часов. Во время этого сна в состоянии больной произошла поразительная перемена к лучшему. Раны закрылись, ожоги побледнели, а боль потеряла свою остроту. Доктора крайне удивлялись такому неожиданному выздоровлению.

С этого дня здоровье ее стало быстро улучшаться. Граф, только и ждавший того момента, когда можно будет поскорей уехать, пытался убедить ее, что путешествие не представляет для нее теперь больше опасности, но Эриксо упрямо объявила, что еще слишком слаба, а потому следует еще немного обождать.

Истинная же причина, приковывавшая ее к замку, заключалась в поглощавшем ее все более и более страстном чувстве, внушенном ей Адумантой, хотя последний по–прежнему оставался для нее невидимым. Эриксо уже больше не оплакивала Ричарда. По временам она даже забывала, что он когда–либо существовал. Теперь она жила только ожиданием прихода индуса, который являлся к ней каждый вечер, как только она оставалась одна.

Эриксо издали слышала его приближавшиеся шаги, чувствовала на своих губах его поцелуй и ощущала, как он нежно гладил рукой ее волосы. Он отвечал на ее вопросы, но сам оставался невидимым. Тщетно Эриксо умоляла его показаться и пыталась схватить его – ее руки хватали только воздух, и на все ее мольбы индус неизменно отвечал мягким и грустным тоном:

– Я не могу сделать этого! Ты сама во всем виновата: ты создала мне такое тяжелое положение!

Однажды Адуманта не пришел и не появлялся после этого целую неделю. Эриксо была в страшном волнении. Его отсутствие было для нее настоящей пыткой. Вместе со здоровьем к ней вернулись ее энергия и самовольный характер.

Наконец, однажды, вечером, когда она, кипя нетерпением, обрывала великолепный букет, присланный ей утром управляющим от имени его господина, пожатие хорошо знакомой руки заставило ее вздрогнуть.

– Адуманта! – радостно вскричала она.

Затем, овладев собой, быстро встала и вскричала повелительным и нетерпеливым тоном:

– Любишь ты меня? Да или нет?

– Я люблю тебя, моя прекрасная Эриксо, и понимаю значение твоего вопроса: ты хочешь, чтобы я снова сделался видимым для твоих глаз! Я сам не желаю ничего лучшего, как исполнить твое желание, но ты сама, своим неблагоразумным поступком, осудила меня на такое положение.