Два сольди
Шрифт:
Дядя Федор сразу же полез за кисетом, и, пока ладил самокрутку, пальцы его дрожали.
Но дым вскоре опал и теперь жиденько курился над верхами осинника. Все сошлись на том, что сгорело-таки сено. О пожаре тут же забыли, и дядя Аполлон, подмигнув мужикам, озоровато постучал в горничное окошко:
– Маня, а Мань? Скоро ли?
Тетка Маруся наконец заприглашала в дом. Молодежь шумно повалила занимать места, пожилые входили не спеша, степенно, еще в сенях снимая картузы и кепки.
В избе было жарко от протопленной печи, густо пахло едой, и Сашка, забежав вперед, настежь распахнул створки окон.
– Проходите, проходите, гостюшки дорогия, - встречала людей у порога тетка Марья, и лицо ее цвело добротой и торжественной озабоченностью.
– Иван Поликарпыч! Хведор Ихимыч!
– Да идем, идем...
Долго рассаживались за составленными столами, перед тем в нерешительности толпясь в узких проходах. Сашка выпрыгнул в окно и начал подавать оттуда доски, которые тут же, на ходу, мостились на табуретки, добавляя мест. Наконец все кое-как разместились, теснясь, притираясь друг к другу. Сашку, как главную на сегодня личность, посадили в дальнем торце. По обе стороны от него гомонливо пристроились девчонки, выросшие уже без меня и которых я не знал - чьи они и откуда. Старичкам достался передний конец у входа. Вспомнили, что не посадили еще и хозяйку, стали звать ее. Маня, видя, что за столом и так тесно, начала было отказываться: "Кушайтя, кушайтя, не глядитя на мене", но дядя Аполлон ухватил ее за рукав и насильно притянул. Потеснились еще и затолкали Маню между мной и Иваном Поликарпычем. И воцарилось минутное замешательство и тишина. Было слышно, как в простенке, прихрамывая, выстукивали ходики: "Так, не так, все так. Так, не так, все так..."
На столе проснувшимся Везувием парила к потолку тушенная в печи картошка; остро, чесноком и укропом, пахли холодные, только что из погреба, матово запотевшие в тепле соленые огурцы, наложенные поверх бочковой капусты; румянились поджаренные куски морского окуня, тоже наваленные щедро, горой в большом обливном блюде. Была тут и селедочка, посыпанная колечками лука, и вскрытые банки со ставридой в томатном соусе, и, кажется, по запаху угадывалась и колбаска, затерявшаяся где-то среди нагромождения тарелок и мисок. Бутылки же, которые Маня специально собирала при случае, тонкие, подтянутые, с красивыми коньячными этикетками, а теперь и с содержимым веселого чайного цвета, окончательно делали стол обильным и праздничным.
– Ну, дак чево?..
– крякнул Сима и вожделенно потер руки так, будто они у него вконец иззябли.
– Как говорится, штой-то стало холодать...
– Давай, давай, разливай...
– одобряла Маня.
– Саня, ухаживай за девчатками.
Сашка принялся хозяйничать на том краю, а Сима, разлив по стаканам тут, у нас, снова потер руки и, зябко вздернув плечи, спрятал ладони между колен, зажал их там накрепко.
– Иван Поликарпыч, - обратился он со страдальческим нетерпением к участковому.
– Говорить чего будешь? Ты ж у нас вроде как местная власть.
– Да, скажу... Надо.
– Иван Поликарпыч, кряхтя, выпростал свое грузное тело из тесноты, встал над столом. Некоторое время он молчал, уставившись взглядом в миску с огурцами, потом начал: - Значит, так, товарищи... мы тут собрались знаете зачем... В общем, проводить вот ее, Марьина, сына. Пришел срок и ему итить в наши доблестные вооруженные силы, оберегать рубежи и наш с вами мирный самоотверженный труд. Вот... Два его братана, ну, все тут знают об этим, Севка и Колька, вернее теперь сказать, Сергей Яковлевич и Николай Яковлевич...
– оратор оборотился к висевшей на стене раме с семейными фотографиями, напиханными под общее стекло.
– Вот они, стало быть, уже с честью сполняют свой долг. На имя матери, чтобы вам было известно, особенно которые молодые, от командования наших войск в Германии получена благодарность за проявленное мужество при несении службы. Что там совершил Николай Яковлевич, нам того знать, гм... не положено. Но зря такое не напишут. Вот, стало быть, каких орлов вырастила для нашего государства простая колхозница Марья Лексевна. Одна, без мужика, подняла таких защитников нашего Отечества. Вот она с нами тут сидит...
Тетка Маня, оцепенело сидевшая рядом, вдруг нагнулась и засморкалась в подол своего платья.
– А через нее и нашему селу, и всем нам, выходит, тоже благодарность и уважение, - прокашлявшись в кулак, продолжал Иван Поликарпыч.
– А ты, Санька, учти это, ну и, как говорится, умножай традицию, помни, что мы все тут на тебя надеемся.
Сашка, напрягшись, глядел куда-то в распахнутое окно.
– Ясно тебе?
– Все ясно, дядь Вань, - готовно отозвался Саша.
– Не подкачаем.
– Ну вот так вот...
– Иван Поликарпыч поднял свою чарку.
– Счастливо тебе послужить, сынок!
– Спасибо, дядь Вань! Все будет в норме.
За столом враз задвигались, зацокали стаканами, загомонили.
– Не-е, этот не подведет!
– Санька малый сполнительный!
– Да чего там!
– Верно ты, Иван Поликарпыч, сказал: таких ребят взрастила, да в какое время, не дай повториться...
– Теперь уж свой крест вынесла, пусть отдохнет баба!
– Кушайтя, кушайтя!
– счастливо и взволнованно вознеслась голосом тетка Маня.
– Вон рыбка, вон картошечка. Я ее с консервами да с лучком сделала. Закусывайте вволю.
Питье, чем-то подкрашенное под коньяк, весело полоснуло по желудку, и я, проголодавшись после ночного бдения у мельничных омутов, молча набросился на еду.
– Ты ешь, ешь, - подбадривала Маня, выделяя меня из всех особо, как городского, привилегированного родственника. Сама она, тоже выпив и уже пунцово загоревшись, ни к чему не притрагивалась, озабоченно и ревниво поглядывая, чтобы ели другие.
– Не знаю, хорош ли?
– Окунь? Очень хороший!
– похвалил я.
– Да не-е, не окунь. Змей-то, змей!
– засмеялась Маня.
– Ага, - наконец дошло до меня.
– Ничего вроде. Толкает.
– Должон толкать!
– Ну-ка, ну-ка...
– ухватился за разговор Сима.
– Проверим, та ли марка.
– А чево мене проверять?
– ревниво загорелась Маня.
– Мое ты знаешь, без всякого одману. На, гляди!
Она рванула от какой-то бумажки на столе клок, проворно макнула его в свой недопитый стакан.
– Подай-ка спички.
Я достал коробок.
– Э, не-е!
– протестующе хохотнул Сима.
– Так дело не пойдет! Бумажку и дурак запалит. Я ево во как...
Сима сунул в Манин стакан желтый, прокуренный палец.
– А теперь зажигай!
Все, оборвав разговоры, заинтересованно следили за этой процедурой.
– Жги, давай!
– Ну на! Ну на!
– горячилась Маня, впопыхах ломая о коробок спички. Проверяльщик нашелся.
Под одобрительные возгласы палец пыхнул фиолетовым сполохом, несколько огненных капель скользнуло по волосатой руке. Сима, выставив горящий палец перед носом, будто церковную свечку, внимательно созерцал, застыв в скептическом смешке.