Двадцать два несчастья 5
Шрифт:
Но Валера решил не отвечать на мое обидное замечание и юркнул на кухню. Пока он там осматривался, я снял куртку с клетки Пивасика, и дом наполнил негодующий клекот. Попугай был глубоко возмущен, возможно, даже больше, чем Валера, тем, что ему пришлось все это время сидеть в темноте. Ведь он же прекрасно слышал, что за пределами темноты все разговаривают и что-то там происходит.
— Позор-р-р! — проскрипел Пивасик и добавил, гневно глядя на меня: — Суслик!
— Сам ты суслик! — возмутился я. — Еще раз на хозяина клювом невосхищенно щелкнешь и полетишь ты, голубь сизокрылый, прямиком в теплые края — это я тебе очень быстро устрою.
Не знаю, понял ли Пивасик, что я сказал, но, видимо, понял, потому что заткнулся и некоторое время не говорил ничего, только люто зыркал. Я внес клетку в комнату, так как там было все-таки теплее, чем в коридоре. Хорошо, что Анатолий сам включил отопительный котел. Потому что я не очень запомнил, как это делать — надо будет при случае потренироваться.
Затем я, морщась от неприятного запаха в чужом пока доме, разложил часть вещей, вытащил костюм, повесил на плечики, переоделся нормально, поставил Валере корм и воду, то же самое проделал для Пивасика, развернулся и двинул в больницу.
— А вы, ребята, ведите тут себя хорошо, — напоследок сказал я и вышел на улицу.
Я помнил, что Анатолий советовал свернуть сперва вправо, затем вроде влево. Или снова вправо? На первый взгляд, этот микрорайон поселка был выстроен квадратно-гнездовым способом, сориентироваться без дополнительной подготовки было невозможно.
Вытащив телефон, я попытался врубить навигатор, но тот никак не мог поймать сигнал.
Немного помучившись, решил действовать старым дедовским способом — то есть путем опроса местных жителей.
Но так как на этой улице местных жителей не было, пришлось пройти немного дальше, вдруг кого-нибудь да встречу. И правда, на следующем повороте от крайнего дома услышал крики — мужской и женский. Женский голос кричал:
— Уйди, гад! Всю жизнь мою погубил! Уйди, чтоб я больше тебя не видела! Говорила мне мамка, чтобы я за тебя не шла, так нет, дура, по-своему сделала, а надо было слушаться! У-у-у, скотина!
— Ну пусти, Любка, прошу… умоляю тебя! Я же немного только… ик! Ну, Любка… Любонька… ну, что ты сразу выгонять… — гнусаво гудел мужской голос, — ты же меня этим убиваешь. Детей хоть пожалей! А может, уже кого приглядела себе? А?! Отвечай, сука! Убью! А-а-а-а!
— Да иди ты в жопу, алкаш конченый! — заверещал женский голос, переходя в визг. — А-а-а-а! Лю-у-у-уди, спасите! Ой, спасите, людоньки-и-и-и!
— Заткнись, дура! — прорычал мужской. — Ик! Я здесь хозяин!
— Убивают! А-а-а-а! Спасите! Ой, помогите, люди добрые-е-е-е-! — Голос сорвался на визг, переходя в рыдания.
Через секунду из дома вылетела растрепанная толстая женщина в одной калоше, запахивая на ходу халат. За ней медленно, тяжело топая, бежал всклокоченный мужик в разорванной на груди майке, с дико вытаращенными глазами и двухлитровой баклажкой пива в руках:
— Стой, дура! Стой, сказал! — прорычал он, бережно прижимая бутылку к груди. — Догоню — пожалеешь! Ик!
Женщина отреагировала тем, что еще пуще припустила вокруг дома. Мужик, со всей дури споткнувшись о разбросанные во дворе дрова, упал, выпустив бутылку из рук, та шмякнулась оземь, и из нее с шипением полилось пиво.
— Ай-яй-яй! — взвыл мужик, хватаясь за ушибленное колено.
— Так тебе и надо, убивец! — демонически захохотала женщина и продемонстрировала супругу две фиги. — На! Вот тебе! Вот! На! Выкуси накуси! Скуф!
— Чтоб ты сдохла, тварь! — крикнул мужик и запустил в нее поленом, попав в оконное стекло, которое разлетелось вдребезги.
— Лучше бы ты голову себе разбил, скотина пьяная! — зло взвизгнула толстушка сквозь громкие рыдания.
Вся эта сцена заняла примерно полминуты, и пока я подбежал к забору, уже и спасать никого не надо было — хозяин сидел посреди двора и мрачно лелеял ушибленную ногу, а его жена молча взирала на прореху в окне, утирая злые слезы.
— А это наш многоуважаемый Ерофей Васильевич Смирнов и его несравненная супруга, Любовь Павловна, — торжественно прозвучал голос справа, и я увидел, как от соседнего двора неспешно выходит колоритный дед с некогда огненно-рыжей, а нынче седеющей шевелюрой. — Здрасти!
— Здравствуйте, — ответил я и кивнул на матерящихся супругов. — Часом, не знаете, что здесь происходит?
— Отдыхают Смирновы, не обращайте внимания, — чинно улыбнулся дед и вытащил сигарету. — Обычно это надолго, а они нынче третий день только в запое. Так что не берите в голову.
— Понятно, — сказал я и решил спросить дорогу у деда, — извините, я немного заблудился. А как пройти к больнице?
— О! Так вы и есть наш новый врач? — возбужденно потирая руки от переизбытка эмоций, сказал дед, сразу забыв о сигарете. — Сергей Николаевич Епиходов?
— Ага, — изрядно удивился я. — А вы откуда знаете?
— Да как же мне не знать? — даже слегка обиделся колоритный дедок, но затем вспомнил о сигарете и принялся ее раскуривать.
Ковырялся долго и многозначительно, нагнетая мхатовскую паузу. Лишь когда огонек зажегся, и он выпустил струйку густого едкого дыма, продолжил:
— Я, почитай, в Морках всю жизнь живу, Сергей Николаевич. Во как! Только когда в армии был, то не в Морках, ясен пень, обитал, а так-то туточки все время!
— Хм… очень информативно, — осторожно сказал я. — Но только я так и не понял, откуда вы обо мне знаете?
— Ну а как же? — снова почти обиделся дедок, после чего снисходительно ответил: — Я ж говорю, что все туточки знаю. Почитай, в Морках всю жизнь живу…
Поняв, что разговор пошел по второму кругу и добиться от дедка ничего внятного больше не удастся, я вздохнул и осмотрелся в надежде, что увижу кого-то еще из местных жителей, поадекватней, и таки выясню дорогу в больницу. Почему-то спрашивать у дедка мне расхотелось. Ну вот не внушал он мне доверия, и все.