Двадцатые годы
Шрифт:
И ведь все выдается за самое достоверное!
Слава сдернул с Шифрина тулуп.
— Послушай, Давид…
— Холодно!
— Собрание в Корсунском будем проводить?
— Угу.
— Вот ты и сделай доклад о том, что ты говорил.
— Об этом не всякому скажешь.
— Почему?
— Для того чтобы правильно оценить происходящее, нужно обладать достаточным кругозором.
— Но ты же ведь понятия не имеешь о ребятах в Корсунском?
На это ответа не последовало. Шифрин опять зарылся в тулуп.
Приехали в Корсунское в темноте.
— Зайдем в сельсовет, устроимся на ночевку, отогреемся…
Шифрин воспротивился.
— Где обычно устраиваются комсомольские собрания?
— В школе…
— Вот в школу и пойдем.
В школе темно, пусто, лишь в одном классе несколько учеников разучивают какую-то пьесу.
Шифрин как был, в шинели и шапке, прижался к теплым изразцам остывающей печки и велел вызвать Соснякова.
С ним Шифрин быстро нашел общий язык — все только о делах и ни о чем постороннем, договорились созвать комсомольцев с утра, вопрос один — «Текущий момент и задачи молодежи». Сосняков строго посмотрел на Ознобишина, они расходились и в оценке текущего момента, и в определении задачи, и в присутствии представителя губкомола Сосняков почувствовал себя во всеоружии.
На ночь Сосняков позвал приезжих к себе — «в тесноте, да не в обиде». Шифрину хотелось поближе познакомиться с Сосняковым, он принял приглашение.
«Задаст задачу матери, — подумал Слава, — живут тесно…»
— Подождите меня, я сейчас, вчера для учителей картошку привезли…
Вернулся с узлом. Одолжил картошки, догадался Слава.
Обиды не было, но тесноты было предостаточно, ужинали картошкой с солью, спали на полу, не раздеваясь, на соломе, принесенной Сосняковым со двора.
С Ознобишиным Шифрин говорил мало, он больше расспрашивал Соснякова, выяснял, чем тот живет и дышит.
Однако в душу Соснякова проникнуть не так-то легко, он не столько отвечал, сколько сам пытался определить, что это за птица прилетела из губкомола.
Спалось плохо. Всю ночь мать Соснякова вздыхала на печи, встала чуть свет, затопила печь, и тут же подняла сына и гостей, натолкла им картошки с кислым молоком и с облегчением выпроводила из хаты.
Село только просыпалось. В сизом небе подымался над трубами белый дым, резкий, обжигающий ветерок закручивал над сугробами поземку, белесый серп месяца еще виден.
Деятели юношеского движения поеживались со сна, в сером ватнике и солдатской папахе шагал несгибаемый Сосняков, торопливо шел в своем рыжем полушубке Ознобишин, и медленно, по-стариковски, волочил ноги Шифрин, то и дело поправляя съезжавшую на лоб шапку.
В школе уже топились печи. Оранжевые огни отражались в замерзших стеклах, желтели вымытые полы.
— Идите в зал, — сказал Сосняков. — Я зайду предупрежу Петра Демьяныча.
Петр Демьянович учительствовал в Корсунском много лет и, как только открыли в селе школу второй ступени, назначен был ее директором.
В зал он вошел вместе с Сосняковым, пытливо поглядывая на гостя из Орла.
— Раздевайтесь…
Шифрин стянул вместе с шинелью и материнский жакет, быстро бросил одежду на стоявший в углу рояль.
— Э, нет, — сказал Петр Демьянович. — На музыку нельзя, отсыреет…
И переложил шинель на диван.
Комсомольцы собрались раньше назначенного времени, те, что учились в школе, пришли еще до уроков, а те, что не учились, пришли еще раньше. Сосняков от всех требовал высокой дисциплины.
Слава знал корсунских комсомольцев, но были и незнакомые, волостная организация росла с каждым днем.
Он особо поздоровался с Дроздовым, с Катей Вишняковой, с Левочкиным, они ему особенно близки, можно сказать, ветераны, вступили в комсомол еще до прихода деникинцев.
— Начнем, — сказал Сосняков. — Кого председателем? — И сам предложил: — Ознобишина.
Тут Петр Демьянович обратился к председателю с просьбой:
— Мне разрешите присутствовать?
Сосняков поморщился:
— Собственно, не положено, но…
Шифрин наклонился к Славе:
— Он ведь беспартийный?
Слава кивнул.
— Категорически возражаю, — громко заявил Шифрин. — Собрание закрытое, нельзя допустить огласки…
Петр Демьянович посмотрел на Ознобишина. Тот промолчал, формально прав Шифрин.
— Вопрос слишком серьезный… как бы это сказать… внутрипартийный… — пояснил Шифрин. — Это не означает недоверия.
Петр Демьянович прошел через зал и закрыл за собой дверь.
Слава так и не понял, чем он мог помешать.
— Продолжим, — сказал Слава. — На повестке — «текущий момент и задачи молодежи», слово предоставляется представителю губкомола товарищу Шифрину.
Шифрин потер кончик носа.
Он принялся пересказывать содержание газет. Телеграммы из капиталистического мира; французские капиталисты натравливают Польшу на Россию. Румыния не осмеливается начать вооруженный конфликт. Попытки немецких монархистов натолкнулись на сопротивление германского пролетариата…
Он хорошо разбирался в том, что происходит за границей.
Потом перешел к внутренним делам, и тон его изменился. Сказал об усилиях Советской власти, направленных на улучшение хозяйственного положения, и тут же сбился, как и в разговоре с Ознобишиным, заговорил о выступлениях крестьян против Советской власти в Тамбове, о рабочих волнениях в Петрограде…
Слава повернулся к Соснякову. Они с тревогой посмотрели друг на друга.
Шифрин разливался соловьем…
Напряженно смотрел на него Дроздов, а у Кати Вишняковой дрожали губы, и казалось, с них вот-вот сорвется вопрос…