Двадцатые годы
Шрифт:
Слава встает.
— Вы тут сидите, захочется, Эмма Артуровна вам еще чайничек вскипятит, а мне, извините, пора.
— Торопишься по начальству докладать? — догадывается Егорыч. — Мне тоже на базар…
Обычно Слава бежит на работу, а сейчас не торопится, идет и раздумывает, как же это могло случиться, что он потерял Быстрова?
Впрочем, Быстрова он давно потерял, но теперь, когда человек вообще уже не существует, мысль о непоправимости происшедшего давила с непереносимой силой.
Возле укома Славу нагнал Ушаков.
— Что это ты такой невеселый?
— Да нет, ничего, — безучастно отозвался Слава. — Голова болит…
Он пошел не к себе наверх, на антресоли, а к взрослым, в уездный комитет партии.
Шабунин был не один, у стола сидели начальник уездной милиции Дегтяренко, как всегда суровый и молчаливый, и Пересветов, директор Каменского конесовхоза.
Слава остановился на пороге.
— Афанасий Петрович, можно?
— Заходи, заходи…
Дегтяренко и Пересветов замолчали.
— Что у тебя? — спросил Шабунин.
— Афанасий Петрович, вы знаете… — Голос Славы сорвался. — Умер Быстров.
— Знаю. — Шабунин сочувственно посмотрел на Славу. — Мне еще вчера вечером сообщил Семин.
— А вы знаете…
— Да, не выдержал, сорвался, — подтвердил Шабунин. — Жаль, но…
— Сам виноват, — досказал Дегтяренко.
— Нет, не то, — не согласился Шабунин. — Виноват, конечно, но мы тоже недоглядели. — Он помолчал и поставил точку. — Недоглядели за человеком.
Слава не очень понимал, что ему нужно от Шабунина.
— Как же теперь…
— Похоронят без нас, — опять жестко вмешался Дегтяренко. — Быстрова фактически списали еще год назад.
Тут Шабунин сам догадался, что от него нужно Славе.
— Хочешь поехать? — Шабунин задумчиво постучал пальцами по столу. — Что ж, поезжай. Успеешь на похороны. Только учти: ни речей, ни митингов.
Слава с отчаянием смотрел в окно, стекла оттаяли, на подоконник наползали тяжелые мутные капли.
— А вы не думаете, что не сам он себя убил? Его многие ненавидели!
— Конечно, не сам, — мрачно согласился Дегтяренко. — Самогон, вот кто его убийца.
— Нет, не думаю. Кому он сейчас мог быть опасен? Семин выяснял — собственная слабость, — ответил Шабунин. — Иди на конный двор, передай, чтоб запрягли тебе мои ползунки, а твоим товарищам я сам скажу, что отпустил тебя дня на два домой.
36
В ползунках Шабунин ездил, когда спешил, — маленькие такие саночки, от силы на двух человек, с неширокой полостью и невысокой спинкой.
На конном дворе удивились: Шабунин свои санки никому не давал, а тут — нате! — предоставил ползунки Ознобишину, которому вообще не положено личного выезда…
Ничего не поделаешь, приказ есть приказ. Запрягли в ползунки Урагана, могучего аргамака в яблоках, не запряжешь в беговые санки какую-нибудь клячу, — часа не прошло, как Слава выехал из Малоархангельска.
Понукать Урагана не приходилось, только снег да комья мерзлой земли летели из-под копыт, легкие санки для такого коня неощутимы, зато на сердце Славы давила такая тяжесть, какой он, кажется, еще никогда не испытывал в жизни.
Разговор с Шабуниным и особенно неприязненные реплики Дегтяренко развеяли подозрения Славы, не перенес Степан Кузьмич одиночества, отверженности, безвластия…
Эх, Степан Кузьмич, Степан Кузьмич…
Мороз свирепел, ветер завивал снежок, Слава не замечал мороза, так торопился, да и тулуп спасал, что дали ему на конном дворе конюхи.
Поворот за поворотом, деревня за деревней, ветла за ветлой, без передышки донесся до Успенского, выехал чуть ли не в сумерки и приехал чуть ли не в сумерки, завернул домой, побежал на кухню к Федосею, попросил подбросить Урагану сенца — не распрягать, а только подбросить, пошел в дом, Вера Васильевна не ждала сына, однако появлению его не удивилась.
Слава поцеловал мать, устало опустился на стул.
Вера Васильевна, вероятно, подумала о том же, о чем Слава думал всю дорогу.
— Ты знаешь… — начала было она.
— Знаю, — коротко отозвался Слава. — Не надо.
— Ты надолго?
— Нет, отдохнет лошадь и сразу в Рагозино.
— Есть будешь?
— Дай чего-нибудь…
Пошли на кухню, Вера Васильевна налила горячих щей и, пока Слава ел, пригорюнившись, смотрела на сына.
— А не опасно? — вдруг спросила она.
— Какая может быть опасность? — Слава хмыкнул. — Дорога известна, до ночи далеко, волков нет…
Вера Васильевна покачала головой.
— Я не о том…
— А о чем?
— Как ты думаешь, Степан Кузьмич погиб своей смертью?
Вот и мама что-то подозревает.
Слава доел щи, отодвинул тарелку, строго посмотрел на мать.
— А кому он сейчас нужен?
— Ну, не говори… — Мама стала совсем грустной. — Убили Александру Семеновну. Может быть, те же…
— Какая тут связь? — возразил Слава. — Там — грабители, да и тому скоро три года.
— Ну, не знаю, не знаю, — согласилась Вера Васильевна. — Это я так. Ползут всякие слухи…
— Не всякому слуху верь… Такие сказки сочинят, что спать ночью не будешь!
В Рагозине он сперва заехал к Жильцову, тот распорядился накормить и поставить на ночь лошадь, а сам отправился разыскивать избу Быстрова.
Изба небольшая, ладно сбитая, но старая, серая от времени, за годы пребывания у власти Степан Кузьмич так и не удосужился построить своим детям жилище поновее и попросторнее.
Сравнительно поздно, деревня спит в такое время, но навстречу Славе из сеней кто-то вышел и кто-то вошел.