Чтение онлайн

Дача Сперанского фасадом выходила на Малую Невку к стороне Новой Деревни. С балкона сквозь зелень шоссейной аллеи видна была гладкая поверхность Невки, по которой скользили разукрашенные ялики с высоко поднятыми, точно петушиные хвосты, кормами. Иногда слышно было пение катающихся.

Вечер выдался тихий и теплый, и Сперанский, воротившись с гулянья, пожелал пить чай на балконе, что он позволял, себе очень редко, утверждая, что петербургское лето создано специально в пользу зубных врачей, и что Петр, перенеся столицу России в Петербург, привил своему царству хронический государственный флюс.

– Но ведь флюс, ваше превосходительство, есть признак гнилого зуба, заметил Магницкий.

– Да. И этот гнилой зуб России - есть Петербург, - серьезно отвечал Сперанский.

– И этот зуб, по вашему мнению, следует вырвать?

– Вырвать... как столицу, а не как порт.

– И перенести столицу в Москву?

– О нет, - меньше всего в Москву... Вы, кажется, знаете, что я не сторонник квасных московских патриотов вроде Ростопчина и Глинки, и меньше всего мои мнения сходятся с мнениями противников Петра... "Матушка Москва" и "белокаменная Москва" еще долго будет оставаться Меккой русского народа, то есть государственной квашней, в которой вечно будет всходить опара обскурантизма.

– А где бы вы лучше желали видеть русскую столицу?

– В Киеве или в Одессе... А еще лучше - знаете где? И Сперанский остановился. Магницкий недоумевал.

– У нас в деревне, папочка, в Великополье, - вмешалась Лиза.

Сперанский рассмеялся и погладил Лизу по голове.

– Почти-почти что в Великополье... В Константинополе была бы когда-нибудь русская столица, если б... если б...
– И он не договорил.

– Что - если б, ваше превосходительство?
– с любопытством спрашивал Магницкий.

– Если б не... если б, - как-то задумчиво сказал Сперанский, - если б... если б не московская опара...

Он замолчал и, обратившись к Лизе, которая вместе с Соней освобождала муху, попавшуюся в паутину между балясинами балкона, сказал:

– Поди, Лизута, и ты, Соня, - порадуйте маму: я сегодня хочу на балконе пить чай.

– Ах, как весело! Ах, папуля!
– заболтали девочки и бросились искать "титулярную маму".

В это время на балконе словно из земли выросла казенная фигура. То был стереотипный образец министерского курьера, привезшего из города вечернюю почту. В руках у него был портфель.

– Здравствуй, Кавунец!
– ласково сказал Сперанский.

– Здравия желаем, ваше превосходительство!
– отрубил Кавунец и кашлянул.

– Что нового в городе?

– Не могу знать, ваше превосходительство!

– Душно, должно быть?

– Не могу знать, ваше превосходительство!

– А как тебе нравится сегодняшний вечер?
– с сдержанной улыбкой спросил Сперанский.

– Не могу знать, ваше превосходительство!

– Спасибо. Дай портфель. Ступай и вели дать себе стакан водки.

– Покорнейше благодарим, ваше превосходительство! Курьер торжественно удалился с скромным сознанием, что он хорошо исполнил свой долг.

– Превосходнейший курьер, - исполнителен и точен, как хронометр, сметлив, расторопен и стереотипен, как машина, - заметил Сперанский по его уходе. Только на нашем бюрократическом заводе выделываются такие машины-люди, как этот Кавунец. А он далеко не глуп, пи разу он не перепутал ничего и не переврал даже ни одного словесного приказания. Зато лаконичнее спартанца: он отвечает только на служебные вопросы, а на все остальное у него один ответ: "не могу знать", то есть не курьерское это дело и курьеру об этом говорить неприлично: знай, дескать, службу и не в свое дело не суйся.

Говоря это, он вынимал из портфеля пакеты, быстро, почти не глядя, пробегал надписи их, так же быстро, привычными к делу пальцами оборачивал пакеты кверху печатями, взглядывал на печать и откладывал в сторону. Два пакета он рассматривал долее других.

– Это частные... и оба "в собственные руки", - тихо говорил он.
– Ну, эти можно и здесь прочитать, а заклание сих жертв, казенных, отложу до после чаю, на алтаре чиновничьего бога - гусиного пера...

И он распечатал одно из частных писем. Глаза искали подписи.

– Ба! легок на помине... "совершенно конфиденциально...". Что это с Силой Богатыревым? То у него даже "мысли вслух на Красном крыльце", то совершенно конфиденциальные письма, как будто могут быть полуконфиденциальные... Странное стечение обстоятельств: сегодня генеральша Свечина подкинула мне на гулянье этого макарони-Сальватори, а теперь Ростопчин пишет о нем же...

– Конфиденциально?
– равнодушно спросил Магницкий, поглядывая на свои башмаки с пряжками.

– Совершенно конфиденциально... предостерегает... Сила Богатырев не на шутку, кажется, собирается вступить в единоборство с Наполеоном, принимая его за Ре-дедю...

– Но ведь это "совершенно конфиденциально", вероятно, для одного Сальватори только?
– еще равнодушнее спросил Магницкий.

– И для Наполеона еще, - прибавил Сперанский.
– Он пишет, что имеет основательные причины утверждать, что именующий себя доктором Сальватори состоит на негласной службе у Наполеона, то есть шпион будто бы, и что "с поездкой его в Петербург соединена тайная миссия - исследовать состояние умов в столице и выпытать то, что должна знать только русская грудь да подоплека...".

– Да, слог совершенно Силы Богатырева, - заметил Магницкий.
– Да что он там - разве ему поручено управление Москвою?

– Нет. Но после того, как его "Мысли вслух на Красном крыльце" сделали в Москве его имя таким же популярным, как популярны царь-пушка и царь-колокол, и московская квашня окончательно вспучилась, он забрал себе в голову, что от него зависит спасение России.

– Но согласитесь, Михаил Михайлович, - в его

"Мыслях" есть места несравненные по остроте... Вот xote бы то место, где он, осуждая наше французолюбиеговорит что мы все переделали на французский лад, что у нас теперь "Бог помочь - bon jour [Добрый день(фр.)], отец - monsieur [Господин (фр.)], холоп - mon ami [Мой друг (фр.)], Москва - ridicule [Смешная(фр.)], Россия - И dorrc [Hу вот! (франц.)]! Это очень остро.