Чтение онлайн

У Дурова почему-то стукнуло сердце. Мысль ее разом и заодно с сердцем мгновенно успела сообразить, что это посещение не ординарное: не так стучат копыта, не так стучит ее сердце... А оно отгадчивое, чуткое... Она выглянула из сарая, и в одно мгновение лицо ее залила краска: она узнала Грекова и при этом разом и обрадовалась его приезду и испугалась, шибко испугалась. Но, увидав лицо приезжего, усталое и грустное, она уже окончательно почувствовала, что ею овладел бесконечный страх.

Зато у Грекова при виде ее по лицу пробежало радостное, но такое мимолетное выражение, что только глаза матери или глаза любящей женщины могли уловить это что-то неуловимо..!.

– Здравствуйте, Дуров, - сказал он, протягивая ей РУку.

– Здравствуйте, - застенчиво отвечала девушка, которая чувствовала, что Греков в первый раз как-то особенно пожал ей руку, а она в первый раз почувствовала при виде его девическую стыдливость и смущение.

– Як вам по делу... (Греков сделал ударение на вам.)

– Ко мне? а не по службе?

– Нет, только к вам... и по важному делу.

"Он знает, кто я", - промелькнуло в уме девушки: по его лицу, по глазам она это узнала, она ощутила это, между тем как прежде не ощущала...

Евреята окружили их и заглядывали в глаза то тому, то другому. Избалованный Алкид тоже старался было выбраться из сарая к дорогим гостям, да недоуздок придерживал, а хотелось бы обнюхать земляков...

Греков хотел что-то сказать, но посмотрел на евреят и остановился. Дуровой женское сердце подсказало, что евреята тут лишние.

– Дети, - сказала она, - позовите сейчас же Салаз-кина взять лошадей у офицера.

Евреята побежали, оставив Дурову и приезжего вдвоем. Девушка испуганно ждала...

– Нам надо поговорить по секрету - не здесь, где-нибудь в другом месте... Дело очень важное, - скороговоркою проговорил Греков.
– Куда бы?

– Можно в рощу, к реке...

В это время в воротах показался улан с вязанкой сена.

– Возьми, братец, хорошенько выводи коней... С Витебска они не отдыхали и не ели, - ты кавалерист, знаешь, что надо, - сказал Греков пришедшему улану.

– Слушаю, ваше благородие, - отвечал улан.

– Да смотри не напои...

– Как можно! али впервой!

Забежав к себе в избенку, чтобы взять фуражку и подвязать саблю, Дурова растерянно упала на колени, но не знала, о чем молиться... "Папа! папа! помолись ты обо мне".

Через минуту она вышла бледная, но старалась казаться покойною. Греков нетерпеливо ждал ее.

– Пойдемте, - сказал он, - время не терпит... Для вас оно особенно дорого.

– Ради Бога! что же такое? Скажите!

Они уже были на улице, где беспрестанно попадались солдаты - кто вел лошадь на водопой или с водопоя, кто нес сено, кто просто почесывался на солнце от нечего делать. Там играли в свайку, и один ловкий игрок вызывал всеобщие восторги солдатиков: всякий раз свайка попадала в кольцо и уходила в землю по самую головку.

Тут и гусар Пилипенко с своей неразлучной Жучкой.

Собачонка, совсем оправившаяся от раны, стоит перед Пилипенком на задних лапках, с кусочком булки на носу. Много бедной Жучке нужно усилий и ловкости, чтобы держаться прямо и не уронить драгоценного куска. Она не сводит глаз с своего повелителя, а у Пияипенко на лице восторг и нежность.

– Аз, буки, веди, глагол, добро... есть!
– говорит он быстро, и кусок искусно переходит в рот Жучке.

Собачка опять поднимается на лапки. Пилипенко опять кладет ей на нос кусочек хлеба.

– Слушать команды!
– Аз - буки - веди - глаголь - добро - живети земля - иже - и - како - люди - мыслете...

А бедная собачонка ждет, дрожит - когда же будет это проклятое "есть", когда можно сглотнуть кусочек... куда оно запропастилось... не пропустила ли она его, не обслушалась ли... А Пилипенко продолжает:

– Наш - он - покой - рцы - слово - твердо...

– Говорите же, не мучьте меня!
– умоляет Дурова, когда они отошли на порядочное расстояние от солдат...

– В штаб главнокомандующего получена бумага насчет вас, - отвечал Греков тихо.

– Насчет меня!.. От кого же?.. От отца?

– Нет, по высочайшему повелению - от государя...

– Государь...

Девушка остановилась. Она не могла продолжать, не могла и идти дальше: у нее дрожали ноги.

– Государь требует вас в Петербург... желает видеть вас...

– Меня видеть... как же это?.. за что? я...

– Это неслыханная честь... Юнкера требуют на глаза государя... Разве мало юнкеров?

Греков замялся. Он хотел видеть глаза своего собеседника, но они упорно глядели в землю.

– Послушайте... Дуров... простите меня... я не из простого любопытства... Вы скрываете какую-то тайну... Вы не то, за что себя выдаете... Еще в прошлом году, когда вы только пристали к нашему полку, мне что-то подсказало, что вы... что в вас кроется что-то особенное... Потом, в дороге, - там, на Медведице, в Даниловке, когда вы, после охоты, уснули на траве и во сне бредили - я тогда разбудил вас - вы еще змею после того брали руками... А тут, во время кампании... Я все время следил за вами... Но, ради Христа, не подумайте, что это было пошлое, грубое любопытство... Нет, я... я боялся за вас... Мне казалось, что если с вами что случится, так это - как вам сказать?
– я не знаю, не умею сказать... я простой казак, не умею говорить... но мне казалось, что если бы что с вами случилось, то это было бы святотатство... ну, понимаете, грех, большой грех всем нам... Он остановился, Дурова взяла его за руку.

– Благодарю вас, Греков, - сказала она чуть слышно: - я сам видел, что вы благородный человек.

– Но в вас была не одна тайна, а - как вам сказать?
– точно две тайны... Их вам тяжело было носить в себе...

– Нет...

– Не говорите, Дуров! Вы были слишком одиноки... вы чуждались и общества офицеров, и общества солдат... Вы постоянно что-то прятали в себе и себя прятали... А это тяжело - это какие-то кандалы на душе...

– Нет, нет! я не был одинок...

– Что ж! старый Пудыч, который ворчал на вас?.. Алкид?