Чтение онлайн

– Эка беда!
– смеясь, говорил Бурцев.
– Мало мы их, этих таракушек, переели в походе! Все же вкуснее щи с таракушей, чем солдатский сухарь с хрустом.

– Да и где он взялся, этот таракан, в поварской?
– говорила едва пришедшая в себя от испуга хозяйка.
– Там нет ни одного таракана - я знаю.

– Это я, мама, - всхлипывал Митя.

– Что ты?

– Я принес туда тараканов...

– Ты? зачем?

– Целый таз принес...

– Для чего? откуда?
– спрашивали все в недоумении.

А голова повара все еще тряслась на полу. Лакей все еще держал кастрюлю в руках.

– Зачем?
– спрашивал отец.

– У него, папа, у Захарыча, скворец там... он выучил его говорить... Он все говорит, папа, - и "здравствуй, барин" говорит, и "француз собака", и "Господи помилуй"... А мы с Иринарх Иванычем научили скворушку петь "На божественной страже".

Все расхохотались, а господин Талантов покраснел как рак. Даже у самого Кульнева сразу прошел гнев, и он помирал со смеху...

– Ну, ну... так как же? где ж тараканы?

– А он любит тараканов...

– Ну... и что ж?

– А я взял да у птичницы у Акулины в избе и наловил их целый таз.

– Ну? (Старику становилось совсем весело.)

– А таз смазал маслом...

– Ну, так повар не виноват... Вставай же - счастлив твой бог, сказал барин милостиво.

Повар поднялся и снова повалился на пол, желая поймать ноги своего повелителя.

– Ну, будет, будет... ступай.

Старый холоп ерзал по полу и целовал ноги барчонка, барыни.

– Ну, ступай, ступай... мы проголодались.

Обед прошел весело - веселее, чем кто-либо ожидал.

– Ну господа, теперь и на боковую, часочка два соснем, - сказал хозяин, когда все встали из-за стола; а потом, обращаясь к одному из лакеев, отдал следующий приказ: - Ты, Епишка, вели ключнице приготовить господам офицерам флигель, да чтоб казачки выгнали оттуда всех мух до единой - слышишь!
– до единой, а то если приду и найду хоть одну муху запорю, шкуру всю спущу, так и знай... Да скажи ключнице, чтобы поставила господам для питья квасу холодного да меду, да чтоб прямо со льду, чтоб холодный был, такой, чтоб в кишках леденело, иней бы по животу стал, чтоб хоть на салазках в кишках катайся - такой холодный - слышишь! А то засеку до смерти, с конюшни не сойдешь... Да чтоб казачки все время над господами сиреневыми ветками махали, мух бы отгоняли, - чтоб ни-ни, ни Боже мой, ни одной бы мухи... закатаю! слышишь!

Лакей хотел уйти.

– Стой!
– кричит барин.
– А я, господа, люблю под дождичек спать чтобы этак на дворе у-у-у-у! шлеп-шлеп-шлеп... так-то любезно спится под ливень, - а нынче, как назло, солнце так и печет; ну, так я себе искусственный дождик делаю - у меня на это девки да парни... Как жаркий день, так у меня и дождь... Так слушай, Епишка, скажи старосте, чтобы нарядил сейчас десять девок и десять парней на дождик, да чтоб живо... Ступай!

– Как же это вы дождь девками делаете?
– спросил Бурцев, лениво улыбаясь.

– А вот как! Наряжает староста десять парней с ковшами да десять девок с ведрами; парни это взлезают на крышу, да там и становятся по коньку в ряд, парень к парню, с ковшами: а девки таскают из речки воду да и подают ее на крышу; для подачи наряжается два "подателя", которые стоят на лестницах, приставленных к крыше, и передают ведра "ливням" - так парни на крышах называются... Ну, парни, приняв ведра, ковшами и льют воду на крышу, да только в ту сторону, где моя спальная... Ну, вода-то и шумит по крыше: у-у-у-у, точно ливень... А мне так-то сладко спится... Прощайте, господа, пойду разденусь...

"Ну, барщина!
– подумал Бурцев, - такой я еще и не видывал".

И наши друзья, отдыхая в прохладном флигеле и попивая холодный квас да мед, все время слышали - не то чтобы ливень, а какое-то шлепанье и журчанье воды по соседству.

Когда они вышли, то увидели, что Митя и барышни все уже приготовили для экспедиции по грибы: к двум прежним корзинкам прибавилась еще третья.

Сборы были коротки - и экспедиция двинулась в путь. Впереди с корзинками в руках шли Митя и господин Талантов. Последний, под влиянием прочитанной им в слащаво-сантиментальном карамзинском вкусе повести "Келадонь и Амелия", страсть которых была дружество, основанное на добродетели и невинности, вообразив себя "Келадоном", а младшую Кульневу "Аме-лиею", теперь, после скандала со скворцом, чувствовал, что он окончательно упал во мнении своей "Амелии" и находился в самом мрачном настроении духа. Со времени скандала он ни разу не смел поднять на нее своих огорченных взоров.

Бурцев шел с старшею богинею, Дурова - с младшей. Первая пара весело болтала; у второй же разговор совершенно не вязался.

Наконец они и в лесу... Пары разбрелись по разным направлениям... Дурова и Надя Кульнева остались вдвоем; долее молчать нельзя - тяжело, невыносимо... А тут как назло - ни одного гриба!

Лес становится все гуще и гуще... Одиночество абсолютное...

– Вы довольны книгами, которые я вам привез в последний раз? решается наконец Дурова; но голос ее какой-то странный, точно чужой...

– Да... я так благодарна вам... С этими книгами я точно сама переродилась...

– Я понимаю вас - то же было и со мной, особенно после знакомства со Сперанским и нескольких бесед с ним... Что за возвышенная душа! Как бы я хотел всегда оставаться в Петербурге!

– А ваша служба?
– робко спросила девушка, нагибаясь к земле, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

– Служба! Бог с ней... Я избрал эту жизнь как крайность.

– И вы б бросили полк?
– еще робче и тише спрашивает.

– Да... Есть призвание благороднее войны.

– А товарищи? Друзья?

В этом вопросе слышатся уже слезы... Горло они заливают и сдавливают... вот-вот брызнут... Дурова слышит это, чувствует... Ей становится невыносимо жаль бедной девочки...

– Друзья... да...

– А знакомые?.. а мы?..

Это мука! это пытка с обеих сторон... Дурова не выдерживает...

– Надежда Григорьевна... умоляю вас... выслушайте меня, - говорит она, взяв руку своей спутницы.

Девушка вся задрожала от этих слов...