Чтение онлайн

Дома я схватился за топор и принялся рубить самый толстый стебель плюща в углу между домом и кирпичной стеной. В разгар моих трудов сверху раздался хорошо знакомый гортанный хохот. Тогда я принес из дому опрыскиватель.

Мелкая тварь с выражением дьявольской злобы на физиономии угрожающе замахала своими обезьяньими конечностями.

– Значит, быть войне, – сказал я и струей из опрыскивателя ударил прямо в лицо незваному гостю.

Вода, стекавшая с уголков рта, который кривился в безобразной ухмылке, придавала карлику еще больше сходства с горгульей.

Он спрыгнул, на этот раз точно приземлившись на четвереньки, и скрылся из виду.

Посреди ночи меня разбудила Мариана. Она сидела на постели и к чему-то прислушивалась. Сплю я крепко и уже собирался рассердиться на то, что мой сон прервали, как вдруг за окном зашелестели листья плюща.

– Не бойся, малышка. – Я встал и принялся шарить вокруг в поисках спичек. Наверное, в тот момент я был способен на убийство.

За окном послышался треск, затем такой звук, будто по стеклу провели скомканной бумагой. Эта краткая возня завершилась глухим ударом и хриплым стоном.

Синеватый отсвет спички выхватил из темноты помертвелое от ужаса лицо Марианы. Я бросился к ней, и она схватилась за меня, слишком испуганная, чтобы заплакать.

– Не оставляй меня одну! Не уходи!

Мы замерли, озаренные неровным светом свечи. В саду раздался скулящий звук, который сменился всхлипами. Потом все смолкло.

Я изо всех сил пытался успокоить Мариану, но до рассвета она не отпускала меня, даже не разжимала рук. В этом ожидании, которое казалось нескончаемым, мы, прижавшись друг к другу, молча просидели остаток ночи. Когда утренний свет наконец набрал силу, Мариана мало-помалу высвободилась из моих объятий и уснула. Я убедился, что ей ничто не угрожает, спустился в холл, отпер входную дверь и выглянул наружу.

Огромный стебель плюща был вырван из стены, а почти у самых моих ног лежало мертвое тело нашего маленького соседа. Между лопатками у него виднелся окровавленный треугольник лезвия; по дорожке из гравия растеклось в сторону клумбы алое пятно.

Преодолевая отвращение, я перевернул труп. Из его груди торчала рукоятка большого ножа, похожего на хлебный. Должно быть, маленький сосед спускался по плющу с ножом в руке, но сорвался и упал прямиком на острие.

Утро было ясным и свежим; мир нежился в розовых лучах зари. Недолго поразмыслив, я решил пойти к соседям и позвать Аното.

Так закончилась история о нашем маленьком соседе. Когда Мариана проснулась, труп уже убрали, кровь впиталась в гравий. Я постарался как можно аккуратнее рассказать супруге о происшедшем. Она ничего не знает про нож и думает, что наш маленький мучитель сломал шею, – смерть, как говорится, ничуть не менее ужасная. И все же, чтобы избавить Мариану, а заодно, пожалуй, и себя от гнетущих воспоминаний, нам пришлось, к некоторой выгоде находчивого хозяина дома, отказаться от обязательств по договору и съехать. Больше всего я опасался, что воспоминание о маленьком монстре серьезно скажется на здоровье Марианы, которое тогда не отличалось крепостью, но мои страхи, к счастью, не оправдались.

1895

Эликсир Уэйда

Уэйду завидовали. Семнадцать лет подряд ему сопутствовал успех – не тот банальный успех, который складывается из череды счастливых случайностей, а настоящий, честно заработанный; успех как результат целенаправленных усилий; успех как награда за волю и мастерство. Уэйд отлично владел пером, удачно женился (его избранница была звездой сезона – первая красавица и наследница большого состояния), выиграл выборы при нулевых шансах на победу и, хотя был беден и незнатен, в конце концов получил высокий пост в одном из прогрессивных «радикальных» министерств – единственный в этом ведомстве представитель непривилегированных слоев общества. Разумеется, все прочие бедные и незнатные политические деятели, сносно владевшие пером, считали его возвышение игрой слепого случая. Правда же состояла в том, что Уэйд был на редкость талантлив и полностью заслуживал признания.

И сейчас, сидя перед камином и глядя на раскаленные угли, он в душе соглашался с такой оценкой. Его левая рука лежала на столе, пальцы сжимали прозрачный пузырек с ярко-фиолетовой жидкостью.

– Волшебное средство! – лениво улыбнувшись, сказал он старине Мэннингтри. – Могу лишь догадываться, что намешано в этом Бальзаме Успеха.

– Сколько ни гадайте, все равно не поверите, когда я открою секрет, – ответил Мэннингтри.

Воцарилось уютное молчание – подлинный критерий дружбы, – когда на смену утомительному пинг-понгу слов приходит доверительное одиночество вдвоем. Уэйд мысленно окинул взглядом минувшие семнадцать лет и остался доволен. Назавтра ему предстояло внести в парламент всеми осмеянный билль о запрете наготы в искусстве. Билль дурацкий, никто и не рассчитывал, что он пройдет, однако за ним стояла одна очень серьезная и влиятельная парламентская фракция. Уэйд догадывался, почему сомнительную миссию поручили именно ему: вероятно, это комплимент его дару вдохновенной неискренности. Никто, кроме Уэйда, не сумел бы искусно соединить блеск парадокса (к которому серьезная фракция невосприимчива) и строгую принципиальность (которой эта фракция ожидает). В заведомо проигрышной ситуации Уэйд намеревался ошеломить своих оппонентов великолепным спектаклем, молниеносными переходами от шутливых эскапад к увещеваниям и обратно, создающими, если можно так выразиться, эффект двухцветного переливающегося шелка-хамелеона[51]. Он точно знал, как надо действовать. А на вторник у него назначена встреча с тремя депутациями, враждебно настроенными друг к другу, по вопросу о подпольном казино Райнера. Уэйд не сомневался, что быстро разделается с ними и все будут довольны. В среду ужин с премьер-министром… Какой трепет испытал бы он перед столь знаменательным событием двадцать лет назад, с улыбкой подумал Уэйд. Дальше четверг – поистине великий день. В четверг он поднимется еще на одну ступень в глазах миллионов людей – в четверг он сотрет Брауна в порошок. Он ни секунды не сомневался, что сотрет в порошок Брауна, дерзнувшего ставить палки в колеса международной политики правительства. Возможно, правительство допустило пару просчетов в каких-то второстепенных делах – Уэйд не был главой внешнеполитического ведомства, – но оппозиция допустила куда больший просчет, натравив Брауна на него, Уэйда. «А ведь двадцать лет назад!..» – снова подумал он и попытался представить, что бы вышло из его намерения стереть в порошок Брауна двадцать лет назад.

И тут мы вплотную подошли к сути рассказа. Как ни удивительно, восемнадцать лет назад Уэйд считал себя законченным неудачником: к тридцати одному году он ничего не достиг. И ладно бы не пытался! Только все попытки оканчивались провалом. Понимающие люди отмечали его незаурядный ум; знаменитый критик, случайно разговорившись с ним, обнаружил в нем задатки гениальности; и его сестры продолжали верить в него. Вот и все. Прибавьте к этому кембриджский диплом (без отличия), третье место в шахматном турнире, опубликованный роман, разошедшийся тиражом две тысячи экземпляров, сборник критических статей, печальный опыт в качестве лектора высших курсов и никем не замеченную пробу сил в местной политике. Нельзя сказать, что это совсем ничего, но и ничего такого, что предвещало бы портфель кабинетного министра в возрасте сорока восьми лет. Уэйд ласково посмотрел на пузырек в руке.

В те далекие дни Уэйд нигде не имел успеха, даже в обществе. Его беда была в том, что ему не хватало твердости духа; иначе говоря, он страдал от неискоренимых сомнений. Пожилые дамы находили его приятным, но робким юношей, а современные молодые особы за глаза называли размазней. Его натура, как в зеркале, отражалась в манере говорить: бесконечные паузы и заминки с вкраплениями светлых мыслей, выраженных через пень-колоду. Его роман в рукописи представлял собой живое, увлекательное повествование; в корректуре Уэйд сгладил все углы и спрямил сюжетные линии, и в итоге никто не оценил его оригинального замысла. Большой знаток шахмат, он проиграл турнир, если верить ему, из-за несносного запаха чеснока, который распространял вокруг себя немец Швах, завоевавший титул чемпиона. В тридцать Уэйд уже готов был сдаться и ограничить свои интересы холостяцкими утешениями: естественная история, любительские шахматы, изящные литературно-критические эссе… Казалось, только это, а отнюдь не место в кабинете министров уготовила ему судьба.

Избавление явилось нежданно в лице старины Мэннингтри, семнадцать или восемнадцать лет назад – в бильярдной. Выполняя несложный карамболь[52], Уэйд на волосок промахнулся; с досады он крякнул, но вертевшееся на языке словцо, хотя и вполне безобидное, привычно проглотил.

– Вот-вот, – прокомментировал Мэннингтри.

– Простите?.. – отозвался Уэйд; в ту пору он вечно просил у всех прощения.

– Да, несомненно, – пробормотал Мэннингтри; он натирал мелом свой кий, не спуская с приятеля критического взгляда. – Вы очень любопытный случай, Уэйд.