Чтение онлайн

Поллока трясло, перед глазами все вертелось в каком-то мутном круговороте. Он, точно слепой, наткнулся на кровать, задел босыми ступнями свои туфли, потом на ощупь добрался до туалетного столика, достал из ящика бритву и, зажав ее в кулаке, сел на кровать. В зеркале напротив он увидел свое лицо, мертвенно-бледное, изможденное, полное тоски и отчаяния.

В памяти унылой вереницей пронеслись вехи его недолгого земного пути. Нелюбимый дом, ненавистная школа, беспутная юность, циничный разврат, падение за падением… Сейчас, в бледном свете зари, его жизнь предстала ему во всей своей неумолимой наготе, как отвратительный сгусток себялюбия и глупости. И вот итог: злосчастная хижина, стычка с поро, бегство на каноэ в Сулиму, головорез-менди и его окровавленный тюк, исступленные попытки избавиться от проклятой головы и болезненные галлюцинации. Да, галлюцинации! Он отлично знал это. Всего лишь галлюцинации. На какой-то миг Поллока вновь поманил луч надежды. Оторвавшись от зеркала, он перевел взгляд на подставку для бронзового сосуда – перевернутая голова осклабилась в мерзкой гримасе… Непослушными пальцами забинтованной руки Поллок нащупал на шее пульсирующую жилку. Утро было на редкость холодное, стальное лезвие показалось ему ледяным.

1895

Le mari terrible[76]

– Вы такой чуткий, – сказала она и задумчиво прибавила: – И с вами всегда можно без утайки поговорить о личных неурядицах.

Я спросил себя, следует ли воспринимать ее слова как провокацию. Угостился пирожным, на вид не слишком приторным.

– Вы самая загадочная особа из всех, кого я встречал, – обронил я совершенно невинное замечание, уместное в любом разговоре с женщиной.

– Неужели меня так трудно понять? – удивилась она.

– Еще как. – Откусив пирожное, я обнаружил, что оно напичкано чем-то вроде жирного клейстера. (И почему женщины так горазды устраивать мне эти малоприятные сюрпризы? Я на всю жизнь наелся сладкого лет двадцать назад.)

– С чего бы это? – поинтересовалась она, улыбнувшись самой лучезарной из своих улыбок.

Уверен, она находила наш диалог весьма утонченным.

– О! – произнес я, взмахнув пирожным. – Вы подбиваете меня препарировать вас.

– И что же?..

– Как раз это мне не под силу.

– Какой же вы насмешник! – сказала она с ноткой разочарования в голосе. Она всегда так говорит, когда наша беседа соскальзывает в бесповоротно дурашливое русло, – а по-другому у нас еще не бывало.

Я ощутил непреодолимое желание ответить ей псевдоцитатой на латыни – языке, который кажется мне наиболее созвучным ее натуре.

– Malorum fiducia pars quosque libet[77], – сказал я, понизив голос и многозначительно глядя ей прямо в глаза.

– Ах! – воскликнула она, слегка зардевшись, и принялась подливать кипяток в заварочный чайник, игриво наблюдая за мной из-под руки.

– Это одно из самых проницательных суждений, когда-либо высказанных о родстве душ, – заметил я. – Вы согласны?

– Родство душ – удивительная вещь. И очень ценная.

– Вы говорите так, – я кашлянул в ладонь, – словно вам знакомо чувство одиночества.

– Можно быть одинокой даже в толпе. – Она обернулась к шестерке людей, что сидели неподалеку, разбившись на пары.

– Мне тоже… – начал было я, но тут к нам приблизился Хопдангл с чашкой в руке и с видимым намерением задержаться у стола. Он принадлежит к породе «славных мальчиков» и забавно пыжится, стараясь держаться как взрослый. Затем подошел Гиффенс.

– Знаете, меня всегда ужасно интересовало ваше творчество, – нарочито громко сказала она мне, когда на пороге гостиной возник – черт бы его побрал! – ее муж.

По сравнению с ним любое пугало выглядело бы приличнее: укороченный коричневый пиджак и уютные домашние туфли; три пуговицы жилета, как обычно, расстегнуты.

– Чай еще остался, Милли? – спросил он и, подойдя к нам, уселся в кресло возле стола. – Как поживаешь, Делалун? – приветствовал он джентльмена в углу и затем, располагаясь поудобнее, отчего кресло жалобно скрипнуло, бросил мне: – Чертовски жарко, Беллоуз.

Она снова подлила кипятку в чайник. (И почему у очаровательных замужних женщин всегда такие мужья?)

– Да, очень жарко, – отозвался я.

Повисла неловкая пауза. Но он был из тех толстокожих людей, которых подобное ничуть не смущает.

– Так вы тоже работаете с аргоном?[78] – поинтересовался я, зная, что он занимается какими-то химическими исследованиями.

Он тотчас пустился объяснять мне премудрости периодической системы. Жена подала ему чаю, встала и, отойдя к гостям, затеяла с ними беседу об автотипии[79].

– Да, – ответил я невпопад, совершенно его не слушая.

– «Нет» было бы уместнее, – назидательно произнес он. – Вы витаете в облаках, Беллоуз. Не влюбились, часом, – в вашем-то возрасте?

Сказать по правде, мне еще нет тридцати, но моя шевелюра уже успела приметно поредеть, и, возможно, поэтому он неизменно видел во мне своего сверстника. Однако ему следовало бы знать, что в наши дни намечающаяся лысина – просто признак возмужалости, не более.

– Слышишь, Милли, – возгласил он через всю комнату, – ты уже отобрала Беллоуза для своей коллекции, а?

Вздрогнув, она огляделась по сторонам, и я увидел затравленное выражение в ее глазах.

– Для благотворительной ярмарки? – уточнила она. – Пока нет, дорогой. – Во взоре, который она метнула на него, мне почудилась немая мольба; потом она опять повернулась к гостям.

– У моей благоверной есть две характерные черточки, – сообщил он. – Она прирожденная поэтесса и прирожденный коллекционер. Считаю своим долгом предупредить вас об этом.

– Я не знал, что она сочиняет стихи.

– Я имею в виду скорее поэтичность мышления, склонность видеть величие в траве и блеск славы в полевых цветах[80], так что весь мир предстает перед нею фантастически преображенным.

– Вот как!

Я почувствовал, что она смотрит на нас с тревогой. Он, разумеется, ни о чем не подозревал. Но я постарался убедить себя, что он просто мелет вздор.