Движения
Шрифт:
– Следующий!
Поднялся и вошел к нему Антон Антоныч, и с какой-то странной мальчишеской робостью он смотрел на доктора, и взгляд у него стал, как у ребят, - упорный и острый. Захватил, точно зачерпнул его сразу всего глазами. Худ, костляв, черен, выбрит, как актер, курнос, веки не по глазам, коротки, как у зайца, отчего выпучены влажные глаза, губы толсты, череп откинут и гол, суетятся руки в рукавах белого халата, и, когда говорит он, глухо бубнит скороговоркой: бу-бу-бу.
И сразу же все, как в суде: имя? Занятие? Сколько лет?.. И все это вписывал он в толстую книгу, бойко скрипя пером.
Первый доктор, который подошел так близко к нему, так вплотную, где-то далеко от него жил, учился, лечил кого-то, но, должно быть, было назначено так, чтобы он сказал что-то важное о его заболевшем теле, именно он, такой, какой есть, - бритый, губастый, курносый, с короткими веками... И вот он осмотрит его и скажет.
В кабинете стоял шкаф с блестящими строго сквозь стекла приборами, на столе лежала черная трубочка стетоскопа... Вспоминал Антон Антоныч ночь в номере, припадок болезни, писк котенка, свою покинутость, брошенность, жаль стало себя, отвечал подробно, как заболел он, и рассказал о суде. Доктор хотел узнать, отчего умерли его отец и мать, - этого он не знал: без него умерли, - но о своей болезни он вспоминал все, точно кто-то в нем жил незаметно, и отмечал даже дни, когда было лучше, когда хуже.
– Водку пьете?
– спросил доктор.
– Да, пью... ну да, пью... Кто ж ее и не пьет?
– Нельзя вам, - строго сказал доктор.
Все время он смотрел на него длинно, по-жабьи, а спрашивал коротко: бу-бу.
– Нельзя?.. Да я и сам замечаю, признаться, что мне от водки хуже... Что ж это за болезнь такая есть, доктор?
– спросил Антон Антоныч вкрадчиво, как ласковый мальчик.
– После еды больно?
– спросил доктор.
– Сердце здоровое?.. Разденьтесь.
И потом он долго выстукивал его, заставлял глотать и слушал; потом приказал разинуть рот, объяснил, как держать голову, и, точно шпагоглотателю, ввел ему в глотку длинный зонд, от чего стало внутри больно и трудно, и, вынув его, ни о чем уже больше не спрашивал. Вписывал что-то в свою книгу, а Антон Антоныч вытирал проступившие от усилий слезы и думал, что вот он теперь знает о нем все. Осмотрел Антон Антоныч его снова, тщательно, точно боясь пропустить хоть одну точку, и спросил так же, как прежде:
– Что ж это за болезнь может быть такая, доктор?
– Болезнь?..
– Доктор посмотрел на него искоса, и заметил Антон Антоныч, как левый глаз его задрожал вдруг часто от внезапного тика, и слезливым каким-то стало все бритое худое лицо, и чтобы скрыть это, отвернулся доктор, потом, оправившись, сказал строго:
– Болезнь серьезная...
– А-а?.. Вот!
– удивился Антон Антоныч и тут же добавил: - Ну да, конечно ж серьезная, как она мне дыхать не дает, - это я и сам вижу... а... как же она...
– Порошки будете принимать, - перебил доктор.
– Кислого нельзя, горячего нельзя, ни водки, ни пива нельзя...
– Да-а?.. Ну, так, пожалуй, ничего и не останется?.. Что же можно в таком случае?
– Молоко можно, яйца, мясной бульон...
– говорил доктор убежденно, рубил отрывисто и уверенно, точно бил палочкой в барабан: нет музыканта уверенней барабанщика. Прописал какое-то вино, которое нужно было пить чайными ложками.
Но все, что говорил он, было не то, что хотел узнать Антон Антоныч. Нужно было узнать только одно: как называется болезнь и насколько она опасна; поэтому он спросил:
– И так что при таком лечении когда же приблизительно я должен быть в своем виде?
– Это... трудно сказать когда, - ответил доктор.
– Да вы... Да режьте ж правду-матку, не бойтеся!
– раздраженно крикнул Антон Антоныч.
– А вдруг зарежешь?
– спросил доктор, не улыбнувшись, и добавил: - За границей вам могут операцию сделать, у нас - нет.
– А если не сделать операции, тогда как?
– упавшим голосом спросил Антон Антоныч.
– У вас опухоль в пищеводе, - сказал доктор.
– Эта опухоль может рассосаться.
– Как так?
– Уничтожиться от лекарств, поняли?
Антон Антоныч посмотрел на него внимательно и понял, что он знает о нем что-то важное, но не скажет ему, - ему, которому это больше всего и нужно знать, - вдруг не скажет. И чтобы обидеть его, он спросил, насколько мог ядовитей и задорней:
– А вы сами у кого лечитеся, господин доктор? Или тоже и вам, может быть, за границу нужно?
– и намеренно несколько раз подмигнул он левым глазом, чтобы показать, как дергался у него этот глаз. И приятно было видеть Антону Антонычу, как покраснел и еще больше выпучил глаза доктор и открыл рот, обнажив зубы с белыми деснами.
– Это... что значит?
– спросил доктор.
– Нет, а все ж таки?
– неожиданно весело сказал Антон Антоныч и добавил: - И не такой уж вы богатырь телом, совсем даже нет, можно сказать!..
Доктор дождался, когда Антон Антоныч уплатил ему за визит и взял рецепты, и так как больше не было никого в приемной, сам вышел провожать его в переднюю, и здесь, в полутемной, узенькой комнате, стоя лицом к лицу с ним, спросил, стиснув зубы:
– Вы здешний?
– Нет, - ответил Антон Антоныч, - проезжий.
– Приезжий?
– Про-езжий... проездом я здесь, так как дальше еду, - ну?
– Ваша болезнь...
Остановился и стоял, курносый и загадочный, с сумеречной зеленью на лице.
– Ну?
– спросил Антон Антоныч.
– Называется - рак пищевода... Если вам так сильно хочется это знать так вот!
– и, оставив Антона Антоныча на пороге, задом вошел в дверь безволосый, худой, пучеглазый и весь белый, как смерть.
Через день получил Антон Антоныч телеграмму от Елены Ивановны о том, что приговор суда кассирован сенатом, и, обрадованный и возбужденный, он тут же выехал в Анненгоф.
По дороге, в крупных городах, мимо которых ехал, он заезжал еще к трем врачам, и уже научился глотать длинный зонд и всех просил резать правду-матку. Никто не утешил; говорили уклончиво; прописывали порошки, капли, вино, которое нужно было пить ложечками после еды; и Антон Антоныч добросовестно ходил с рецептами по аптекам и в назначенные часы принимал лекарства.
Когда Фома, выехавший встречать его на станцию, увидел его, он удивился простодушно вслух:
– Чи вас там кормили плохо, барин? Да и похудели ж, страсть!