Чтение онлайн

Мария Михайловна заболела чахоткой в его два года и сошла в могилу, когда ему исполнилось три. Отец приехал в Тарханы накануне смерти жены и уехал навсегда в свою Кропотовку на девятый день после кончины. Взять с собой сына было невозможно: Елизавета Алексеевна решила, что воспитывать внука будет только она. Противиться при ее связях и том богатстве, которое должно было перейти Михаилу, не имело смысла. Ю. П. Лермонтов покорился. Михаил Юрьевич при всей горячей привязанности к бабушке этой покорности не простил: «Ты дал мне жизнь, Но счастья не дал…»

Ж.-Б. Арну. Вид Красных ворот в Москве. 1850-е гг.

Ради внука Елизавета Алексеевна готова была начать жизнь сначала. Распорядилась снести большой барский дом, в котором лишилась мужа и дочери, и построить небольшой деревянный с мезонином для себя и Мишеля. Его облик остался в лермонтовском отрывке, начинающемся словами «Я хочу рассказать вам»: «Барский дом был похож на все барские дома: деревянный, с мезонином, выкрашенный желтой краской, а двор обстроен был одноэтажными длинными флигелями, сараями, конюшнями и обведен валом, на котором качались и сохли жидкие ветлы…» Оставалось в памяти и другое. Пол в детской, затянутый сукном, на котором так интересно было рисовать мелом.

Среди детских игр и развлечений рисунок занимал едва ли не самое заметное место. Без учителя и специальных уроков. Сверстники вспоминали, какие удавались ему огромные фигуры из снега. Об акварельных набросках говорят листы альбома Марии Михайловны. Были еще и картины из крашеного воска. Не думая, само собой разумеется, всерьез об искусстве, бабушка одинаково радовалась им, как и тем первым рифмам, которые любил подбирать и сказывать ей Мишель. Долгая болезнь была причиной, что мальчик вынужден был отдаваться только им. В том же биографическом отрывке есть строки: «Тяжелый недуг (корь. – Н. М.) оставил его в совершенном расслаблении: он не мог ходить, не мог приподнять ложки. Целые три года оставался он в самом жалком положении, и если б он не получил от природы железного телосложения, то верно отправился бы на тот свет… Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами детей, он начал искать их в самом себе. Воображение стало для него новой игрушкой». Между тем пищи для него было множество.

Борясь за здоровье внука, Елизавета Алексеевна трижды предпринимает с ним нелегкую поездку на кавказские лечебные воды. Горы, местные народы с их необычными нравами, обстановка близких сражений, части русской армии, наконец, бесчисленные разговоры о битвах, похожих на легенды, и легенды, приобретавшие достоверность по соседству с жестокими сражениями, – все одинаково возбуждало детское воображение.

Нисколько не меньше волновали и впечатления, вынесенные из самих Тархан. Прошло всего полвека со времен пугачевских событий. Тех, кто видел и помнил, было множество. Пугачев прошел в шести верстах от поместья. Крестьяне рассказывали о нем охотно и не скупились на похвалы ему. Их трудно было не понять: с годами жестокость помещиков в отношении крепостных становилась слишком очевидной и отвратительной. Между тем среди местных крестьян было немало участников Отечественной войны 1812 года. Их рассказы придавали событиям недавних лет редкую убедительность и живость. Без них трудно, если не невозможно, было написать «Бородино». Пусть позже – детские впечатления остаются на всю жизнь. И, наконец, совсем близкий человек – гувернер Ж.-П. Келлет-Жандро, один из французских политических эмигрантов, наводнивших Россию. Его рассказы о Французской револю-ции1789 года не могли не волновать и без того пылкое воображение:

Ожившие в московские годы – 30 июля 1830 года – строки были подготовлены детскими мыслями.

Образование внука много значило для Елизаветы Алексеевны, хотя она и не торопится расставаться со своим любимцем. Неполных тринадцати лет Лермонтов оказывается в родной Москве, чтобы начать готовиться к поступлению в Благородный пансион.

Поварская, дом В. М. Лопухиной – новый московский адрес. О своих занятиях в первую московскую зиму Лермонтов подробно рассказывает в письмах тетке М. А. Шан-Гирей: «Ежели я к вам мало напишу, то это будет не от моей лености, не от того, что у меня не будет время. Я думаю, что вам приятно будет узнать, что я в русской грамматике учу синтаксис и что мне дают сочинять… в географии я учу математическую: по небесному глобусу градусы планеты, ход их и пр.; прежнее учение истории мне очень помогло!»

Выбор учителя был сделан по рекомендации родственников Елизаветы Алексеевны – Мещериновых. А. З. Зиновьев, будущий профессор «российского красноречия и словесности, древних языков», на пороге защиты своей магистерской диссертации «О начале, ходе и успехах критической российской истории», пока был всего лишь преподавателем русского и латинского языков и надзирателем в Благородном пансионе. Так выглядела внешняя сторона. Но Мещериновы, у которых постоянно станет бывать Лермонтов (Большой Сергиевский переулок, вблизи Трубной площади, дом неизвестен), завзятые меломаны, театралы и любители литературы. Их симпатии к А. З. Зиновьеву определялись связью молодого педагога с только что возникшим журналом «Московский вестник», блиставшим созвездием имен ученых и поэтов. Главным редактором журнала выступает М. П. Погодин, его душой и автором достаточно необычной программы – поэт Д. В. Веневитинов. Это ему удастся привлечь к сотрудничеству А. С. Пушкина и тем решить рождение «Московского вестника». Более тридцати стихотворений поэта впервые появились на страницах журнала, вместе с произведениями Е. А. Баратынского, Д. В. Давыдова, Н. М. Языкова, Федора Глинки.

Программа выражала симпатию к Гете и немецкому философу Шеллингу. Она имела в виду, «опираясь на твердые начала философии, представить России полную картину развития ума человеческого, картину, в которой она видела бы свое собственное предназначение». А. З. Зиновьев печатал здесь многочисленные статьи по вопросам филологии и истории. В дальнейшем он приобретет известность как переводчик «Беседы о старости» Марка Туллия Цицерона, «Потерянного рая» Мильтона и автор оригинальных трудов, вроде изданного посмертно – «Римские древности. Описание общественной и частной жизни древних римлян». Живость ума молодого учителя, разнообразие его увлечений и интересов как нельзя лучше отвечали пытливому характеру ученика. О Лермонтове тех дней оставит воспоминания современник, встречавшийся с ним в доме Мещериновых:

«Приземистый, маленький ростом, с большой головой и бледным лицом, он обладал большими карими глазами, сила обаяния которых до сих пор остается для меня загадкой. Глаза эти с умными черными ресницами, делавшими их еще глубже, производили чарующее впечатление на того, кто бывал симпатичен Лермонтову. Во время вспышек гнева они бывали ужасны. Я никогда не в состоянии был бы написать портрет Лермонтова при виде неправильностей в очертании его лица, и, по моему мнению, один только К. П. Брюллов совладал бы с такой задачей, так как он писал не портреты, а взгляды…»

При полученной подготовке поступление в московский университетский Благородный пансион не представляло ни малейшей трудности. В сентябре 1828 года Лермонтов зачисляется в четвертый, старший, класс при шестилетнем курсе обучения. О существовавшей между учителем и учеником взаимной симпатии говорят воспоминания А. З. Зиновьева: «Как теперь смотрю на милого моего питомца, отличившегося на пансионском акте, кажется, 1829 года. Среди блестящего собрания он прекрасно произнес стихи Жуковского „К морю“ и заслужил громкие рукоплескания. Тут же Лермонтов удачно исполнил на скрипке пьесу и вообще на этом экзамене обратил на себя внимание, получив первый приз в особенности за сочинение на русском языке».