Двойник
Шрифт:
– Вы проснулись, – сказал он.
– Вы говорили с моим мужем? Когда он собирается заплатить вам?
– Как вы себя чувствуете?
– Почему вы не отвечаете на мои вопросы?
– Ответьте сначала на мой.
– О, я чувствую себя просто превосходно!
– А как малыш?
– У меня кончается еда. Мне нужно еще.
– Еды у вас достаточно.
– Простите, но здесь, в яме, сижу я, а не вы! Я умираю с голоду. Как вы получите деньги, если я умру?
– Успокойтесь, дамочка. Отдыхайте. Все будет хорошо.
– Но все совсем не так хорошо, как вам кажется!
Ответа не последовало.
– Эй вы! Эй! – закричала она.
Шаги уже удалялись.
– Постойте! – Она забарабанила по потолку. – Вернитесь! – Она стучала по дереву кулаками. Ее вдруг охватила страшная ярость, которой она никогда прежде не испытывала. Она завопила: – Вы не можете поступить так со мной! Я же не животное! – Когда заболели руки, она привалилась к стене, сотрясаясь от рыданий. Рыданий ярости, а не поражения. – К черту вас, – всхлипывала она. – К черту вас. И к черту Дуэйна. И будьте прокляты вы все, ублюдки!
В изнеможении она откинулась на спину. Закрыла рукой глаза, вытирая слезы. Чего он от нас хочет? Дуэйн уже должен был заплатить ему. Тогда почему я до сих пор здесь? Чего он ждет?
Ребенок брыкнулся. Она прижала руку к животу – успокаивающий жест, который должен был передать ее тепло малышу. Она почувствовала, как напряглось все внутри, и ей показалось, что прошла первая схватка. Бедняжка. Бедный...
Ребенок.
Она замерла, раздумывая. Вспоминая все разговоры, которые вела с незнакомцем. Ни слова о Дуэйне. Ни слова о деньгах. Полный бред. Если бы этот ублюдок хотел денег, ему следовало бы идти к Дуэйну. Но он ничего не спрашивает о муже. Он не говорит о Дуэйне. Что, если он даже не звонил ему? Что, если он и не требовал выкупа?
"Тогда чего он хочет?"
Фонарик постепенно угасал. Второй комплект батареек был на исходе. Оставалось еще два, а потом – кромешная тьма. На этот раз она не испытывала паники, когда лезла в пакет за свежими батарейками и вскрывала новую упаковку. Я уже делала это, я снова смогу. Она отвернула крышку фонарика, спокойно извлекла старые батарейки и вставила новые. Снова вспыхнул яркий свет – отсрочка перед долгой ночью, наступления которой она так боялась.
"Все умирают. Но я не хочу умирать в этом ящике, где никто не отыщет даже моих костей".
Экономь свет, экономь свет, сколько сможешь. Она выключила фонарик и лежала в темноте, чувствуя, как страх все сильнее сжимает ее в своих жестоких объятиях. "Никто не знает, – думала она. – Никто не знает, что я здесь".
Перестань, Мэтти. Возьми себя в руки. Ты можешь положиться только на себя.
Она повернулась на бок и свернулась клубком. Услышала, как что-то покатилось по полу. Одна из батареек, теперь уже бесполезная.
"А вдруг никто не знает, что меня похитили? Вдруг никто не знает, что я еще жива?"
Она обхватила руками живот и еще раз прокрутила в голове свои разговоры с похитителем. "Как вы себя чувствуете?" Именно это он всегда и спрашивал: как она себя чувствует? Как будто его это волновало. Как будто злодею, засадившему в ящик беременную женщину, есть дело до того, как она себя чувствует. И тем не менее он постоянно интересовался ее здоровьем, а Мэтти умоляла выпустить ее.
"Он ждет другого ответа".
Она поближе подтянула колени, и ее ступня ударилась о какой-то предмет, тут же откатившийся в сторону. Она присела и включила фонарик. Начала шарить по полу в поисках использованных батареек. Их было четыре, да еще две новые в упаковке. И две в фонарике. Она снова выключила фонарь. Экономь свет, экономь свет.
В темноте она начала расшнуровывать ботинок.
24
Доктор Джойс О'Доннел вошла в зал совещаний полицейского управления с таким видом, будто была его хозяйкой. Ее блестящий трикотажный костюм "Сент-Джон" стоил, наверное, больше, чем вся одежда Риццоли, купленная в нынешнем году. Восьмисантиметровые каблуки усиливали впечатление от ее и без того величественного роста. Ее ничуть не смущало, что трое полицейских внимательно наблюдают за тем, как она устраивается за столом. Она умела завоевывать аудиторию, и это качество вызывало у Риццоли невольную зависть, даже притом что Джейн презирала эту женщину.
Неприязнь явно была взаимной. О'Доннел бросила ледяной взгляд на Риццоли, потом взглянула на Барри Фроста и в конце концов сосредоточила свое внимание на лейтенанте Маркетте, старшем офицере отдела по расследованию убийств. Иначе и быть не могло, О'Доннел не разменивалась на мелких сошек.
– Признаюсь, ваше приглашение было для меня неожиданностью, лейтенант, – сказала она. – Меня нечасто вызывают в Шредер-Плаза.
– Я последовал совету детектива Риццоли.
– Тогда оно еще более неожиданно. Учитывая некоторые обстоятельства.
"Учитывая то, что мы играем в разных командах, – подумала Риццоли. – Я ловлю чудовищ, а ты их защищаешь".
– Однако, как я уже сказала детективу Риццоли по телефону, – продолжила О'Доннел, – я смогу помочь вам, только если вы поможете мне. Если вы хотите от меня помощи в поисках Зверя, вам придется поделиться со мной информацией, которой вы владеете.
В ответ Риццоли подвинула О'Доннел папку.
– Вот все, что нам пока известно об Элайдже Лэнке. – Она увидела, как вспыхнул огонек в глазах психиатра, когда та потянулась к материалам. Знакомство с чудовищем – вот ради чего жила О'Доннел. Возможность приблизиться к самому сердцу зла.
О'Доннел открыла папку.
– Это его документы из школы.
– Из Фокс-Харбора.
– Коэффициент умственного развития – сто тридцать шесть. Но отметки самые средние.
– Классический пример троечника. "Способен на многое, если приложит старания", – написала какая-то учительница, даже не подозревая о том, куда заведут Элайджу его способности. – После смерти матери его воспитывал отец, Хьюго, который подолгу нигде не работал. Большую часть времени проводил за бутылкой и умер от панкреатита, когда Элайдже было восемнадцать.