Дядька
Шрифт:
— Ну а коли вышел? — спросил Митрась.
— Куда вышел? — не понял Горюнец.
— Ну, ростом, говорю, вышел?
— Ах, вот ты о чем! Ну, коли он ростом с меня, то бей его опять же головой, но вот сюда, под ложечку. А ну давай попробуй!
— Дядь Вань, да как же я могу… — вновь растерялся хлопчик.
— Я тебе зараз не дядя Ваня! Я гайдук, лиходей, а за спиной у тебя — Аленка, которую кроме тебя, оборонить некому. Ну? Бей!
Мальчишка собрался с духом, боднул-таки его головой под ложечку — и отлетел прочь, встретив на пути каменно твердую стену напряженных мускулов.
— Ну как? — гордо усмехнулся дядька. — Не бойся, не убьешь! Чтоб меня достать — не такая сноровка нужна. А ну, давай еще! Бей!
Митрась опять набычился, пошел головой на дядьку — и лишь успел подивиться, встретив у себя на пути пустоту. Хорошо, дядька вовремя поймал его за ворот — не то навернулся бы лбом прямехонько на печной угол!
— Так нечестно! — по-детски обиженно всхлипнул Митрась.
— Ну а где ты видел честного гайдука? — усмехнулся Горюнец. — Нельзя от гайдука честного боя ждать, это первым делом себе уясни! И нам с ними тоже нельзя по-честному, и жалеть их тебе никак нельзя — пропадешь! С гайдуком ничего запретного быть не может, Митрасю. Ты его не трогал, он первым накинулся. У него нагайка — ты безоружен. Одним только взять его и можешь: сноровкой да хитростью, а потому — никакой жалости, ничего запретного! — он сурово погрозил длинным пальцем.
Однако чуть погодя, когда вконец расстроенный Митрась сидел на лавке, отвернувшись к окну и нахохлившись, ровно озябший воробей, дядька присел рядом и ласково растрепал ему вихры.
— Ничего, Митрасю, все мы так начинали. Придет пора — всему научишься. Я гляжу: хватка у тебя и теперь дай Боже, а главное, не трус ты: не сробел перед Панькой! Ума бы тебе поднабраться трошки — так справный боец из тебя выйдет со временем. На весь повет слава о тебе пойдет, гайдуки и прочая дрянь за версту обходить будут.
Митрась его слушал, веря и не веря, а в мечтах уже видел, как идет он гоголем, прославленный длымский боец, правый заступник, как улыбаются ему навстречу добрые люди, а всякая злобная погань, чуть заслышав гордую его поступь, кидается прочь, что твои запечные прусаки.
Глава четырнадцатая
О том, что произошло у околицы, Длымь возмущенно загудела в тот же день. Конечно, дуля под глазом у хлопца сама по себе — дело обычное; смешно даже и думать, что она может всерьез кого-то взволновать. Но Апанас до того уже всех допек своими гнусными выходками, своей наглостью и жестокостью, что случай с Митрасем попросту уже переполнил чашу терпения.
Митрась слышал, как бабы у колодца яростно ругали его обидчика.
— Уж до малых детей добрался, вражина поганый! Да чтоб с очей он сгинул долой со всеми своими абьенами! Блажной тоже! Ирод он проклятый, выродок панский, а не блажной…
— А хлопчик-то горемычный, — жалостно подхватила другая, — так, бедный, и рухнулся! Мне мой Юрка рассказывал: лежит, ровно неживой, головку запрокинул, и кровь течет, на белый снег капает…
Тут его кто-то заметил, указал рукой:
— А вон и сам он идет!
Бабы вновь запричитали на разные голоса. Навстречу ему бросилась Катерина, раскинув объятия и едва не сбив его при этом с ног.
— Ах, сиротиночка ты моя жалкая, глазочек ты мой подбитый!
Митрась, поневоле вспомнив свою застарелую, совсем было изжитую привычку, сердито рванулся, резко дернув плечами. Он и сам не до конца понимал, чем же так неприятна ему эта женщина. Последнее время он стала к нему очень уж ласкова, однако чудилось в этой ласке что-то приторно-нехорошее, будто залитая медом отрава. Что-то внутри его существа уже давно настораживало Митрася: неспроста все это, чего-то ей надо от них. А вернее, даже и не от них, а от Горюнца: Митрась уже не раз перехватывал ее жадные взгляды, которые она бросала на дядю Ваню. И уж наверное, отнюдь не жалость к Митранькиной сиротской доле (в которой он, кстати, давно уже не нуждается), заставляет теперь Катерину быть такой ласковой. Ясное дело, завидно бабе на красивого мужика!
Нет, что ни говори, а не лежит у него душа к тетке Катерине, хоть и не сделала она им ничего худого. Да и вообще неловко ему, что столько о нем разговоров, все село взбаламутилось.
— Эх, жаль, меня там не было! — в бессильной злобе сжимал кулаки Хведька Горбыль. — Я-то не Митрась, меня не вдруг достанешь!
— Пусть только сунет еще к нам свою поганую рожу! — грозили другие хлопцы.
Однако Апанас, подобно той самой кошке, что слопала чужое сало, и впрямь чуял недоброе и в Длымь не совался. Верно, сидел тихонечко у себя в Голодай-Слезах, выжидал, покуда все не уляжется.
Между тем, случай с Митрасем отвлек внимание длымчан от другого события, не в пример более важного.
Дело в том, что накануне злополучного снежного боя по селу протащился дровяной воз, который тянула потихонечку неприметная с виду пегая клячонка. Клячонка эта, как и воз, принадлежала дядьке Макару, тому самому, у которого летом снопы рассыпались. Сам Макар шагал рядом с возом, по временам бросая на него слегка всполошенные взгляды. Дрова на возу порой немного подрагивали, что было, впрочем, нелегко заметить, если особо не приглядываться. Только вот сам Макар всякий раз вздрагивал куда отчетливее, и не заметить этого было куда как труднее.
Никто, однако, не обратил на это внимания, ибо Макара никто и не воспринимал серьезно. Слыл он бездельником и большим разгильдяем, да к тому же еще в юные годы стяжал себе славу «мужичка-ходочка» и с годами не только не остепенился, но его чрезмерная страсть к женскому полу теперь и вовсе расцвела пышным цветом. Грешил он, правда, все больше с молодыми вдовами и чужими женами, девчат на выданье трогать Макар опасался: знал, что за такое дело недолго и битому быть. Хотя и на девок он тоже засматривался, зубы скалил да очи маслил. Собой он был недурен, да уж больно смахивал на блудливого кота, что лишь подчеркивали встопорщенные усики.
А вот женка ему досталась, увы, совсем не такая, о какой он мог мечтать. Да и то сказать: хорошую-то девку, ладную да пригожую, нешто кто за такого отдаст? Вот и пришлось брать то, что досталось.
И лицом, и всем своим обликом Марыля напоминала Рыгорову Авгинью, только молодую (да, кстати, и доводилась ей какой-то родней). То же серое поблекшее лицо, те же тусклые волосы, бесцветные брови, дряблая грудь, уродливо перетянутая передником. Только если Авгинья была сварлива, то Марыля оказалась лишь тихой плаксой, которая, видимо, по-своему наслаждалась долей домашней мученицы, чем своего непутевого муженька лишь пуще злила.