Чтение онлайн

У него были борода и длинные волосы, и он немного походил на Иисуса, правда, я сомневался, что у Иисуса могли быть такие безупречные зубы. Он представлялся мне самой важной персоной из тех, с кем я говорил до сих пор. Звали его Джон Рей, и даже я о нем слышал, хоть и не вполне понимал, чем он занимался: кажется, его имя обычно значилось в начале фильма, сразу после слов ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ПРОДЮСЕР. Голос со студии, назначивший встречу, сообщил, что они, то есть студия, очень воодушевлены тем, что он «присоединился к проекту».

— А разве конспект не сковывает ваше воображение?

Он усмехнулся.

— Что ж, мы все считаем, что вы проделали впечатляющую работу. Даже очень впечатляющую. Осталось лишь несколько нерешенных вопросов.

— Например?

— Ну, этот Мэнсон. И идея с его выросшими детьми. Мы тут в офисе набросали кое-что: попробуйте взять за основу. Один парень, скажем, Джек Головорез — это идея Донны…

Донна скромно наклонила голову.

— Его сажают за сатанизм и поджаривают на электрическом стуле, а он, умирая, обещает вернуться и всех уничтожить. Дальше действие уже в наши дни, и мы видим молодых парней, подсевших на игру «Головорез», у героя которой его лицо. И поскольку они играют в его игру, они становятся им одержимы. Может, у него что-то странное в лице, на манер Джейсона или Фредди [50] .

Он замолчал, словно ожидая моего одобрения.

Тогда я сказал:

— И кто же придумал эту компьютерную игру?

Он указал на меня пальцем:

— Вы ведь у нас писатель, душа моя. Хотите, чтобы мы сделали за вас всю работу?

«Надо думать о кино, — решил я. — Они ничего другого не понимают». И сказал:

— Но ведь то, что вы предлагаете, это как «Мальчики из Бразилии» [51] , только без Гитлера.

Он выглядел озадаченным.

— Был такой фильм Айры Левина, — сказал я. Но в его глазах не промелькнуло и тени узнавания. «Ребенок Розмари». — Никакой реакции. — «Щепка» [52] .

Он кивнул; монетка провалилась в автомат.

— Принято, — сказал он. — Вы пишете роль для Шерон Стоун, а мы сделаем все возможное, чтобы ее заполучить. У меня есть выход на ее команду.

На этом я ушел.

Той ночью было холодно, а в Лос-Анджелесе такого быть не должно, и воздух еще сильнее пах микстурой от кашля.

Недалеко от Лос-Анджелеса жила моя давняя подруга, и я решил встретиться с ней. Я позвонил по номеру, который был у меня записан, начав поиски, растянувшиеся почти на весь вечер. Мне давали новый номер, я по нему звонил, там мне снова давали номер, и я снова звонил.

Наконец, набрав очередной номер, я узнал ее голос.

— А ты знаешь, где я? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Просто мне дали этот номер.

— Это телефон больничной палаты, — сказала она. — Здесь лежит моя мама. С кровоизлиянием в мозг.

— Прости. У нее все в порядке?

— Нет.

— Прости.

Мы неловко помолчали.

— Как ты? — спросила она.

— Довольно плохо, — ответил я.

И рассказал ей все, что со мной случилось. И что я при этом испытываю.

— Почему все так получается? — спросил я.

— Просто они боятся.

— Почему боятся? Чего?

— Потому что ты им нужен, пока с твоим именем связаны только успешные проекты.

— В смысле?

— Если ты дашь добро, студия снимет фильм, который обойдется им в 20–30 миллионов долларов, и если фильм провалится, твое имя навсегда будет связано с этим провалом, и ты потеряешь свой статус. Если же ты откажешься, ты ничем не рискуешь.

— В самом деле?

— Типа того.

— А откуда ты все это знаешь? Ты музыкант и не имеешь отношения к кино.

Она устало засмеялась.

— Я здесь живу. Все, кто здесь живет, это знают. Ты не пробовал поспрашивать людей про сценарии?

— Нет.

— Так попробуй. Спроси. Парня на автозаправке. Кого угодно. У всех есть сценарии. — Тут кто-то к ней обратился, и она ответила, а мне сказала: — Извини, нужно идти, — и повесила трубку.

Я не нашел обогреватель, если он там был, и замерзал в своем крошечном шале, точно таком, в каком умер Белуши, с бездарной картинкой на стене и промозглой сыростью в воздухе.

Я приготовил себе ванну, чтобы согреться, но когда из нее выбрался, мне стало еще холоднее.

Белые золотые рыбки сновали взад-вперед, то прячась, то появляясь из-под листьев кувшинок. У одной из них была темно-красная отметина, в принципе похожая на отпечаток губ: странное клеймо, оставленное полузабытой богиней. В воде отражалось серое утреннее небо.

Я мрачно смотрел на воду.

— У вас все в порядке?

Обернувшись, я увидел стоящего рядом Праведника Дундаса.

— Рано вы встаете.

— Плохо спал. Страшно холодно.

— Надо было сказать администратору. Вам бы принесли обогреватель и еще одеял.

— Мне это даже в голову не пришло.

Дышал он с огромным трудом.

— А у вас все в порядке?

— Нет, черт побери. Стар я. Вот доживешь до моих лет, парень, у тебя тоже будет не все в порядке. Но когда ты помрешь, я буду еще тут. Как работа?

— Не знаю. Я больше не пишу сценарий, а «Греза художника», рассказ о волшебных фокусах викторианских времен, не двигается с места. Действие происходит на морском побережье в Англии, в дождь. На сцене фокусник показывает свое искусство, и публика неуловимо меняется. Это их глубоко трогает.

Он медленно кивнул.

— «Греза художника». Ну-ну. А себя вы кем представляете, художником или иллюзионистом?

— Не знаю. Мне кажется, ни то, ни другое.

Собравшись было уходить, я вдруг вспомнил одну вещь.

— Мистер Дундас, — спросил я, — а у вас есть сценарий? Написанный вами?

Он покачал головой.

— И вы никогда не писали сценариев?

— Только не я.

— Честно?

Он ухмыльнулся:

— Честно.

Я вернулся к себе. Пролистал английское издание своих «Сынов человеческих», спрашивая себя, как получилось, что была издана такая нелепая писанина, зачем Голливуд купил на нее права, и почему теперь они не хотят снимать по книге фильм.