Чтение онлайн

– Я всю ночь спать не могла, больно было, как от ожога.

В окошко слышен какой-то далекий шум, похожий на человеческие голоса; не речь (слишком размеренный) и не музыка (слишком нестройный). Постоянно повторяются два-три звука. Один из них напоминает Дж. «Ать, ать!» из детства. Они с Нушей обмениваются взглядами и подходят к окну. Внизу люди бегут к толпе на пристани, машут руками. Кто-то несет черно-желтый австрийский флаг.

– Кто это? – спрашивает Джи.

– Не знаю, – невозмутимо отвечает Нуша. Грудь ее тяжело вздымается. – Похожи на наших докеров. – Она отходит вглубь комнаты, поправляет блузку, застегивает крошечные пуговички толстыми пальцами. – Мне пора, – говорит она, сжимая паспорт.

Дж. хочет проникнуть во все аспекты ее физической сущности – во вздымающуюся грудь, в густые волосы, пахнущие одеялами, в белую кожу головы, в крупные руки, в щеки, в поры кожи – встать между ее телом, замершим у окна, и ее осознанием себя. Он хочет занять место того, на что она смотрит. Он хочет предложить себя как дар, лишенный всякой добродетели. Он хочет перенести этот дар на собственное тело, удовлетворить свое желание.

– Нуша, у нас нет времени, – говорит Джи.

Ее имя он произносит с отчаянием.

Нуша впервые задумалась, что он будет делать без паспорта.

– Нам пора, – отвечает она, повязывая косынку.

Они сбегают по темной лестнице.

«Нуша, у нас нет времени». Возможно, говоря это, Дж. имел в виду ее нетерпеливое желание отнести брату паспорт, или толпу на пристани, или мужа хозяйки, который вот-вот поднимется к Нуше в комнату, или тридцать шесть часов, за которые Дж. следовало покинуть Триест, но ничто из этого не представляло непреодолимых трудностей, и в прошлом он искусно находил сотни способов с ними справиться. Его заявление означало нечто иное.

Вот уже два дня его угнетала громада воспоминаний. Он ощущал себя приговоренным к жизни в прошлом. То, что еще не случилось, представлялось ему еще не раскрывшейся частью прошлого. Когда его выпустили из полицейского участка, Дж. казалось, что, куда бы он ни отправился, он возвращается к прошлому, к жизни, которую вел до того, как фон Хартман предложил ему Марику, до того, как решил пригласить Нушу на бал. Любой его поступок воспринимался как уже совершенный, приведший к определенным, известным последствиям. Все имевшиеся возможности были мнимыми. Время отказывалось его признавать. Его влечение к Нуше было неотличимо от отчаяния. Ой!

(Страсть обязательно набрасывается на время. Любовники совместно овладевают временем – так, что оно раскрывается, наступает, ретируется и отклоняется назад. Время циркулирует в их сердцах. Влагалище времени покрыто влагой вечности. Время изнуряет себя и извергает поколения.)

«Нуша, у нас нет времени», – сказал он.

Представьте, что герой легенды осознает себя живым. Созданную легенду невозможно изменить. Ее неизменность обеспечивает своего рода бессмертие. Но герой, живой и сознающий себя в легенде, которую раз за разом повторяют и пересказывают, ощущает себя похороненным заживо. Ему не хватает не воздуха, но времени.

Итак, Дж. с Нушей спустились по лестнице.

Из домов выходили люди, громко переговариваясь. Какой-то парень пробежал по улице в одну сторону, потом в другую. Дж. не понимал ни слова – все говорили по-словенски. Парень помчался вниз по холму, к заливу. Нуша что-то спросила.

– Сегодня итальянцы объявили войну, – шепнула она Джи. – Война началась.

Он схватил ее за руку.

– Поздно, – сказала Нуша ему в лицо. – Надо было раньше мне паспорт отдать.

Он не стал ее удерживать, и она бегом спустилась с холма. На полпути она остановилась, с кем-то заговорила, показывая на Дж., и понеслась дальше, придерживая юбки одной рукой и гулко топая по булыжной мостовой.

К удивлению Нуши, брат только спросил, откуда у нее паспорт. Она сказала, что нашла. Боян решил, что с паспортом сможет уехать: на следующий день наверняка отправится последний поезд в Италию.

Боян добрался до Франции и несколько месяцев провел в Марселе, где им заинтересовалась французская полиция. Осенью 1915 года в марсельской розыскной сводке указаны его фамилия (фамилия Джи), место рождения (Ливорно), возраст и род занятий (Бояна). Там же приводится номер досье, в котором наверняка была фотография и прочие приметы. Все перечисленные в розыскной сводке лица именуются одинаково – «подозреваемый». Их преступления не называются.

Министерство иностранных дел Великобритании не стало разыскивать человека, которому был выдан фальшивый паспорт. Дж. сочли пропавшим без вести, погибшим. Много лет спустя, в Югославии, Боян под фамилией Дж. (той самой фамилией, которую Дж. носил бы, если бы его воспитывал Умберто) принял участие в подготовке убийства короля Александра Карагеоргиевича.

Дж. спустился вниз по холму, к порту. Мужчина, с которым говорила Нуша, улыбнулся Дж. и, не таясь, пошел следом. Навстречу им поднималась толпа. Сзади люди выстроились в неровные шеренги и несли австрийское знамя. Передние ряды больше напоминали неустойчивую волну, которая то бормотала, то ревела, разбиваясь и опять сливаясь воедино. Люди в толпе не имели ничего общего между собой – ни одежды, ни возраста, ни лиц, ни головных уборов, ни телосложения, ни языка. Они родились в разных местах – в словенских и истрийских деревнях, в Сербии, Галиции, Греции, Турции и России, в Африке. Объединяла их только нищета – и место, куда они стремились.

Дж. снова ощутил нелепость вопроса «Куда идти?». Ему опять пришел в голову единственно возможный ответ: «Дальше». Он пошел вслед за толпой.

Толпа совсем не напоминала толпу в Лондоне в день объявления войны.

Лондонская толпа была статичной. Люди не знали, куда идти. Они ничего не требовали. Толпа выла и ревела, глядя пустыми глазами, горя нетерпением заполучить желаемое, хотя не знала, чего именно желает. Толпа ждала, чтобы ее впустили, чтобы ее куда-то направили. Толпа собралась на Даунинг-стрит, у Вестминстерского аббатства, у парламента, и беспокойно ожидала, когда ей объявят о будущем. Толпа разражалась одобрительными возгласами, бессознательно принося себя в жертву, – впоследствии эти возгласы станут фонтанами крови, взметнувшимися в небо и льющимися на невидящие воспаленные глаза толпы, а сгустки набьются в горло, и кровь стечет на живот, исколотый штыками, и каждая разверстая рана, пылая неутолимой жаждой, поглотит кровь, и лишь редкие капли ненароком скатятся с краев в поросль волос на лобке. Женщины в толпе пихали мужчин в спину, выталкивали их, будто преждевременно разрешались от бремени, заливая кровью Стрэнд и Трафальгарскую площадь, и мостовые устилали мужчины-зародыши – гладкие, безволосые, неоперившиеся, кожа и кости. Лондонская толпа, собравшаяся в день объявления войны, расходилась спокойно; мужчины и женщины как ни в чем не бывало отправились по домам, преисполнившись необычайной гордости и не осознавая, что совершили.

В день объявления войны с Италией триестская толпа не была ни жизнерадостной, ни гордой, ни спокойной. Она раскачивалась, как пьянчужка, знающий, куда ему надо добраться, но не понимающий, как это лучше сделать.

Иногда люди забегали вперед, размахивая руками. Один звонил в колокольчик, как городской глашатай, но без ливреи; колокольчик был черный, покрытый ржавчиной – судовая рында. Из окон высовывались зеваки.

– Война! – кричали на улицах. – Выходите, присоединяйтесь! Мы тут такое затеяли!