Чтение онлайн

— О'кей, мы согласны! — выпалил он.

— Вы серьезно? — спросил Эппи, краснея.

— Сделка заключена, — сказал Джон, пока остальные БИТЛЗ мямлили какие-то слова одобрения.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы полностью осознать наше решение. Затем, когда практические соображения взяли верх, Брайан сказал:

— Первое, что нужно сделать, это подписать контракт. Формальности займут не так уж мало времени, но могу ли я уже теперь считаться вашим менеджером?

— Да! — воскликнули мы хором и пали перед ним ниц, словно четверо правоверных, обращенных лицом к Мекке. Эппи лукаво улыбнулся.

Следующий раз мы с ним увиделись в «Каверне». Во время своих первых визитов он соблюдал некоторую дистанцию, но в этот раз мы пригласили его зайти в святая святых — нашу артистическую уборную.

— Полюбуйтесь на нашего менеджера! — с триумфом объявил он Бобу Вулеру, перебиравшему свои диски и давно уже знавшему о сделанном Брайаном предложении.

— Добро пожаловать в храм! — сказал Боб.

Брайан смущенно скользнул в зал, больше чем когда-либо чувствуя себя не в своей тарелке. Он нервно уселся на первую попавшуюся скамейку на виду у публики. На лбу у него выступал пот, пока он вдыхал, приоткрыв рот, миазмы дезинфекции. Решительно, здесь было не место для господина, который, казалось, только что вышел от своего портного. И все же он потихоньку привыкал к атмосфере «Каверны». Фаны, заметившие его, пока он сидел на своей скамейке у самых кулис, спрашивали:

— Это еще что за расфранченный тип вон там?

Ответ не заставил себя ждать. Брайан принялся объяснять не без доли гордости всем, кто только хотел знать, что он — наш менеджер. Мы старались его приободрить, однако обращались с ним без всяких церемоний.

— Брайан, — говорили мы, сходил бы ты в бар, купил нам кока-колы, ты же менеджер!

И он повиновался без всяких возражений, стараясь стать одним из нас и приспособиться к этому новому и странному миру рока, пота и ковбойских сапог.

Эппи всегда присутствовал на наших концертах в те первые максимально загруженные дни. Один вечер мы играли в «Каверне», другой — в «Железной Двери» («Iron Door»), соперничающем клубе, устроенном в помещении бывшего склада в двухстах метрах от основного конкурента. Он тоже знавал времена традиционного джаза, но на этом сравнение и заканчивается. Подвал был свежевыкрашен, и никакой «перхоти» на потолке.

Если кто-нибудь спрашивал, что в подобном месте делает такой милый молодой человек, как Брайан, он отвечал охотно, но все так же застенчиво, что он — наш менеджер. В долгие выходные мы играли иногда вместе с дюжиной других групп ночь напролет: порой концерт продолжался с семи вечера до семи утра. И верный Брайан всю ночь оставался с нами.

Новость о том, что Брайан взял нас под свое крыло, облетела город с быстротой молнии. Его имя было известно всему Ливерпулю, и люди отзывались о нем с уважением. Самым распространенным комментарием было: «Теперь-то уж у вас будет настоящий успех».

Контракт, регулировавший наши отношения, был подписан в гостиной моего дома на Хеймэнс Грин, прямо над «Касбой», которая должна была остаться нашим главным штабом.

Нам нужен был свидетель наших подписей, поскольку трое из нас еще не были совершеннолетними. Им стал некто Алистер Тейлор, работавший в то время у Брайана и сделавший позднее карьеру внутри «НЕМС», став ее генеральным директором.

Мы черкнули свои подписи вверху арки, украшавшей гербовую печать за 6 пенсов, приляпанную на контракт: «Джон Уинстон Леннон» [21] в ходе официальной церемонии на крыше здания корпорации «Эппл» он сменил его на «Джон Оно Леннон»… «Джеймс Пол МакКартни»… «Питер Рэндольф Бест» (в расшифровке подписи были переставлены местами мои имена, хоть я и подписался «Р. П. Бест»), и, наконец, — «Джордж Харрисон» — совсем просто. Я не знаю за Джорджем никаких других имен.

Не хватало только одной подписи, самой важной: Брайана Эпстайна. Позже он писал в своей книге: «Я соблюдал все пункты контракта и никто никогда не беспокоился по поводу отсутствия моей подписи.»

Это верно, что в тот день никто не беспокоился, но позднее мы спрашивали себя, уж не нарочно ли Брайан забыл подписаться из страха перед неудачами, за которые он будет нести ответственность как наш полномочный представитель, и которые могли бы доставить ему всяческие неприятности.

Поначалу Брайан очень рассчитывал на мою поддержку, и такое отношение переросло в дружбу и более близкий контакт, чем с тремя остальными. Я находил, что он очень проницателен, но имеет мало опыта в нашей области и к тому же слишком наивен, чтобы вести такую группу, как БИТЛЗ. Он чувствовал себя уверенно, обсуждая со мной контракты и будущее группы, несомненно, только потому, что я уже занимался делами БИТЛЗ. Он также часто спрашивал совета у Боба Вулера, который всегда был под рукой.

Иногда Эпстайн вместе с нами наведывался в паб «Грейпс» пропустить стаканчик. Мы пили наш любимый напиток — коричневый коктейль из темного и светлого пива или смесь Гиннесса с сидром, называвшуюся «Черный вельвет». Брайан пил коньяк, и мы дали ему еще одно прозвище — «Брендимэн» [22]

По всей видимости, он не знал сначала, как себя с нами держать. Он не мог признаться в том, что ему страшно, но он всегда был крайне вежлив, все его просьбы начинались словами: «Не могли бы вы…» или: «не затруднит ли вас…» Он относился к нам с подчеркнутым уважением, скажем, если мы какое-то время не виделись, он просил у нас позволения встретиться! Но с самого начала он показывал также, что может быть жестким и безмерно сердился, если кто-нибудь из нас опаздывал.

Пол опоздал на первую же деловую встречу с Эппи. Джордж позвонил к МакКартни и узнал, что Пол еще принимает ванну.

Брайан был взбешен его наплевательским отношением и, бросив взгляд на часы, гневно сказал:

— Пол очень сильно опаздывает!

— Да, но зато будет очень чистым! — возразил Джордж.

Даже Эппи не смог удержаться от улыбки.

Мало-помалу мы узнавали больше о его жизни, его семье, о том, как его дед, польский эмигрант, приехал в Великобританию; о том, как Брайан был призван в армию на службу, которая должна была продлиться два года, и как по истечении одного года он был освобожден по состоянию здоровья; о всех его надеждах на актерскую карьеру и о его занятиях в Лондонской королевской академии драматического искусства, которую он покинул, разочаровавшись в артистической среде и образе жизни артистов, чтобы вернуться в Ливерпуль и играть роль «наследника фамилии, занятого семейным бизнесом».

Мы знали по слухам о том, что он — гомосексуалист и был замешан в каком-то процессе по этой статье (в то время такие сексуальные наклонности еще преследовались законом в Великобритании). Полагаю, ему не хватало мужества самому выложить нам все начистоту. Но, как бы там ни было, для нас это абсолютно ничего не меняло. Для нас было важно то, что он был преданным нам человеком, которого беспокоило наше будущее.

Он мог стать нашим «билетом в большую жизнь», и поэтому — с великими препирательствами — вы все же согласились изменить наш внешний вид и расстаться со своей «немецкой» одеждой ради более приличных костюмов. Он говорил, что никто, за исключением ближайшего окружения, не примет ни нашего неряшливого вида, ни нашего поведения с девицами (мы вечно флиртовали и заигрывали с ними прямо на сцене), ни того, что мы ели, пили и бесились во время спектакля. Он считал, что нам необходима дисциплина; может быть, Брайан заразился этим во время своего короткого пребывания в армии, но и сам по себе он был склонен к занудству.