Шрифт:
Руководитель студии упёр локти в стол, взялся за голову и надолго оцепенел над красиво переписанным стихотворением. Остальные тоже молчали. «Ещё один мент родился, — подумалось Славику. — Или даже два».
Наконец Овсяночкин поднял незрячие глаза, пошевелил губами.
— Ну что ж… — вымолвил он. — Техника пока ещё, конечно, хромает, но в целом… Давно пишете?
— Да так… — неопределённо отозвался Славик, однако этого, к счастью, оказалось достаточно.
— Раз уж рифмуешь «прелесть» и «шелест», — сварливо заметил Овсяночкин, — то и дальше надо, блин, так же чередовать. Как у Ходасевича: «хруст» — «грусть», «мир» — «ширь»… Ну а «дерёв»-то почему через «ё»?
— Да-да, — озабоченно молвил главный (после маньяка) ёфикатор. — Я думал, мне послышалось…
— Обычная описка, — вступились за Славика.
— Какая описка? Там рифма!
— Неужели «рёв» — «дерёв»?
— Да нет. Если бы «рёв»! «Вечеров».
— Правда, что ль?
— Совсем уже с этой буквой «ё» рехнулись…
— Так! Народ-точка-ру! — Овсяночкин хлопнул ладонью по стихотворению и, погасив шум, снова обратился к Славику: — Чувствуется, Тютчева вы любите. Это хорошо. Но меру-то, блин, знать надо? Сами смотрите: «…в светлости осенних вечеров…» Потом: «…кроткая улыбка увяданья…» Центонность центонностью, а это уж, блин, прямое эпигонство получается…
Вячеслав Иванов крякнул и потупился. Честно сказать, стихотворение это он по простоте душевной переписал из Тютчева целиком. Без черновиков и помарок. А что оставалось делать, если никто из знакомых Славика стишками не грешил?
Рисковал. Конечно, рисковал. Можно сказать, по краешку ходил.
— «Дерёв»… — недовольно повторил Пётр Пёдиков. — Нет, господа, это профанация. Так нельзя…
— Лучше переёжить, чем недоёжить… — глубокомысленно изрёк кто-то. — Откуда мы знаем, вдруг этот серийный убийца тоже член литстудии!
Во внезапно павшей тишине жалобно ойкнул девичий голос. Кое-кто принялся озираться. Кое-кто уставился в ужасе на горбатенького Петра Пёдикова. Тот ощерился и обеспокоенно закрутил хвостиком.
— А что? — всё так же задумчиво продолжал бритоголовый (ошибочно принятый Славиком за отморозка). — Я считаю, весьма ценное приобретение. Наслушался Петрушу — пошёл всех мочить за букву «ё». Послушает Серёжу — начнёт мочить за ассонансы… Только так грамотность и повышать. Культуру стиха опять же…
— Васька, чёрт!!! — вскочила широкобёдрая матрона в кожаной лёгкой куртейке и огромном клоунском картузе. — Прекрати! Всю студию распугаешь! Серёжа, скажи ему!
Сергей Овсяночкин сидел, пригорюнившись и по-бабьи подперши кулаком щёку. Ответил не сразу.
— Да нет… — молвил он наконец со вздохом. — Чепуха это всё. Ну вот, блин, разбирался Джек Потрошитель с проститутками — и что? Проституция же от этого не исчезла, блин…
Его прервал истошный женский крик.
Первым в коридор, естественно, выскочил Славик. Достигнув вестибюля, столкнулся с давешней яркой блондинкой (секретаршей секретаря Союза писателей, как выяснилось впоследствии). Она как раз набирала воздух для нового вопля.
— Где? — тряхнув её за плечи, негромко рявкнул молодой опер.
Дилетант бы непременно начал с дурацкого вопроса: «Что случилось?» Какая разница, что случилось! Ты пальцем покажи, а специалист разберётся.
Подействовало.
— Там!.. — в ужасе всхлипнула она, указывая на входную стеклянную дверь.
— Пошли!
— Нет!!! — Секретарша упёрлась со взвизгом.
— Где именно? Быстро!
— В арке…
Без сомнения, в виду имелась та арка, что располагалась впритирку со входом в Дом литераторов. Под мышкой, так сказать.
Выскочить первым на улицу не удалось — в дверях увязли рвущиеся наружу студийцы. Пришлось эту гоголевскую пробку таранить. Вновь возглавив гонку, Славик вбежал в прямоугольный тоннельчик, ведущий с улицы во двор и вскоре споткнулся в темноте о что-то мягкое. Упал, вскочил, выхватил связку ключей с фонариком-брелоком, нажал кнопку. Пушистый синеватый полусвет сделал увиденное особенно зловещим. Оказавшиеся шустрее всех две студийки шарахнулись и взвизгнули — переливисто, как тормоза на перекрёстке. Тело, о которое споткнулся молодой оперативник, принадлежало старому сатиру — тому самому, что недавно пытался лапать в приёмной смешливую блондинистую секретаршу.
Удручающе знакомая картина. Пробитый затылок, расстёгнутая до пупа рубашка, на груди кровоточивые руны: «АФЕРА». Однако что-то показалось Славику необычным. Что-то на этот раз было не так. Внезапно сообразив, присел на корточки, посветил в упор, вгляделся.
Вот оно что!
Точек над «ё» — не было.
Главную свидетельницу опрашивали в осиротевшем кабинете под неподкупным нордическим взглядом беломраморного Пушкина. В помещении пахло корвалолом и грязными носками. Валериана. Те же самые ароматы витали в приёмной, в коридоре, даже в актовом зале — там приводили в чувство двух самых шустрых студиек.
— Вы точно никого не заметили? — хмуро вопрошал Мыльный. Казалось, он только-только побывал в салоне красоты — звонок Славика вынул старшего оперуполномоченного из ванны, и короткая стрижка, высыхая, свалялась как попало.
Зарёванная секретарша Руся шмыгала носом и трогала скулы влажным платочком. Губы её разбухли совершенно по-негритянски.
— Никого там не было…
— Не было или не заметили?
Славик тихо сидел поодаль и тоже изображал свидетеля.