Единственная
Шрифт:
Я налила воды в стакан и запила тетину таблетку. Зачем мне хранить ее до утра!
Плохо было то, что экзамены мы держали в чужой школе — имени Гвездослава. Когда мы в семь часов все вместе вышли со двора, нам было ужасно весело. Никто не хотел показать, что трусит. Мы оглядывали друг друга, с трудом узнавая — так все были разодеты. Даже мальчишки наши выглядят довольно представительно, когда причешутся мокрой гребенкой и наденут приличные костюмы.
Чем ближе к школе Гвездослава, тем больше нам попадалось девятиклассников. Они тянулись со всех сторон, и школа поглощала их, как индейский бог невинных девушек и юношей.
— Интересно, — выразился Шушо, — сколько нас выплюнет после обеда, размолотых на фарш!
Осел! Смех мигом смолк. Ясно, что перемелют, по крайней мере, половину. Ведь нас было не меньше тысячи! И вряд ли вся тысяча — сплошные феномены.
В вестибюле висели списки фамилий. Себя я нашла в четвертой группе. Ева была в первой, а когда она это прочитала, ей начисто отказали нервы. А мне тоже! Мы еще дома подробно разработали систему взаимопомощи, но как нам списывать через стенку — этого не предусмотрели. Не так мы себе это представляли…
Мы стояли совсем убитые, и нас не радовало даже то, что девятиклассников по спискам оказалось не тысяча, а только пятьсот, и следовательно, перемолотых будет не больше двухсот пятидесяти. В их числе наверняка окажемся и мы с Евой…
Стоим это мы так понуро, вдруг перед входом тормозит такси, и из него выскакивает… моя мама! Озирается как коршун, и все пялят на нее глаза. Я вздрогнула, словно меня по голове грохнули, и пошла ей навстречу. Что это ей взбрело на ум? Какой позор! Что только люди подумают?!
— Ты забыла дневник, — закричала она, увидев меня. — Не знаю, где у тебя голова: с собой только и надо было взять, что дневник, а его-то ты и забыла!
— Тише, мама, — я покраснела, потому что, факт, глупо вышло — наверное, я единственная из всех забыла дневник.
— Если экзамены затянутся, — не отставала мама, — возьми что-нибудь в школьном буфете. Не сиди голодная!
— Хорошо, — я начинала нервничать. — Только уходи!
Но мама направилась к вестибюлю, а этого я никак не могла допустить.
— Туда нельзя, мама, — сказала я. — Прошу тебя, уходи!
— Вот еще — нельзя! — не сдавалась она. — А если у меня тут две знакомые учительницы!
О господи! Даже мама бывает порой ужасной! Знакомые учительницы! Этого не хватало.
— Не вздумай заходить в учительскую или еще куда-нибудь! — крикнула я, но так, чтоб никто не слышал. — Если не хочешь окончательно меня убить, садись в такси и уезжай! Пожалуйста, мамочка!
Тогда она наконец послушалась, села в машину и укатила.
По школьному радио нас пригласили в классы, и тут мы увидели Бабинскую — она выплывала павой. Она оказалась в одной группе с Евой, и это могло кончиться только плохо.
Письменные работы я кончила первой и, кажется, написала хорошо. Но я точно знала, на каком примере засыплется Ева. Во время перерыва я пошла к ней проверить. Я ошиблась. Она погорела не только на первом, но и на втором примере. Это было страшно, потому что примеров дали только три.
— Ты должна блеснуть на устном, — подбадривала я ее. — Дай я напишу тебе формулы на ладошке: ты посматривай на них и думай, что тебе подсказывают. Скажи сама себе, что терять тебе нечего, в худшем случае провалимся. Все время вбивай себе это в голову и увидишь — перестанешь трястись. Ну же!
Я даже не знала, что у меня такие хорошие нервы! Когда все началось, мои страхи совершенно улетучились, и я ко всему подходила с холодным спокойствием.
Устные испытания проходили после обеда. Однако мы не пошли домой. Мы прогуливались около школы, исписывая формулами разные части тела.
И второй шаг в жизнь вышел у меня удачным. На все вопросы я ответила без ошибки.
Наша группа освободилась раньше, и я подождала Еву. Она вышла, сияя улыбкой, и похвалилась, что ей достались самые трудные вопросы, но она на все ответила. Это меня обрадовало, но потом я стала сомневаться — вдруг ей так только показалось. Но уж когда Ева по дороге домой начала подтрунивать над тем, как я побледнела от страха, а ей все нипочем, тогда только я поверила, что ей повезло. Она уже совсем была в своей тарелке, и хвасталась, и меня жалела, что у меня такие никудышные нервы. Мы даже немножко поссорились, но не очень. Слишком я хорошо ее знаю!
За письменную по математике Ева уже совсем перестала переживать. Зато я — нет!
— Не будь такой уверенной, — смеялась Ева. — Вполне вероятно, что у меня все правильно, а у тебя нет!
Ну едва ли! Однако, если так, то шансы наши уравнялись!
Потом Ева рассказала, как отличилась на экзамене Бабинская. Только пусть мне никто не говорит, что после девяти лет тупоумие Бабинской вдруг озарил луч мудрости! И как раз на экзамене! Так гениально подгадать мог бы разве боженька моей бабушки, да и тот бы ей такой милости не оказал, потому что Бабинская — грешная душа, она и обманывает, и людей оговаривает, и вечно у нее подозрительно много денег.
— Ради бога! — смеялась Ева. — Неужели ты думаешь, что она в самом деле все знала сама по себе? Ее папочка узнал в министерстве вопросы и целый месяц вбивал их ей в голову, пока она все не запомнила, все-таки ведь не абсолютная идиотка!
Стало быть, мы сели в лужу, как сказал бы Иван. Нас теперь спасут только колы в табеле Бабинской. Ладно, увидим, есть ли еще на свете хоть на грош справедливости!
21
Если кому-то кажется, что я из-за экзаменов забыла об Имро, то он ужасно ошибается. Что вы! Именно мысль о нем и поддерживала меня в самые тяжелые моменты.