Чтение онлайн

Если бы он не был влюблен, если бы у них ничего не было, этот вопрос его бы не волновал, но он знал, что имеет к этому факту отношение. Он задавал вопрос: «А она любит Петю, или нет?». Почему раньше это его не интересовало? И неожиданно он понял, что струсил тогда, когда ушел и оставил Галю с Петей, именно испугался, но когда он стал примеривать свое счастье к реальной жизни, он понял, что не готов к жизни и не может свое счастье любить Галю представить в реальных обстоятельствах. И он перестал думать о том, что ему сообщил Петя.

Глава 10.

Мама Андрея после возвращения сына из экспедиции чувствовала, что ее мальчик сильно нервничает. Она это видела и по тому, как он радуется невесело, старается оставаться один, и однажды она ему сказала:

– Ну, если у тебя есть девушка, пригласи ее.

– Мама, никакой девушки у меня нет, – спокойно ответил Андрей, и мама поняла, что он влюблен безнадежно, по той серьезности, с которой он сказал «Нет». Мама услышала по интонации, почувствовала сердцем все, что с сыном происходит, и ее душа болью отозвалась на это «Нет». Она подумала, что очень бы любила девушку Андрея., она это придумывала, чтобы себя утешить и не переживать за сына, за его придуманные, понятные сложности, она вспоминала свою молодость и удивлялась, когда ей говорили, что юность самое счастливое время.

«Это не так, – думала Наталья Аркадьевна, – самое счастливое время мимолетно и неуловимо, и в любом возрасте и свое счастье, и свои сложности. Только то время хорошо, когда душа твоя на месте ей положенном, не мечется, а знает, не страдает, а умиротворена». Это больше к ней теперешней подходило, и это она про себя так думала сейчас и вспоминала себя молодую, студентку второго курса, когда уже должен был появиться Андрюша, и счастье и неуверенность, и страх за его будущее, и сколько прибавляется обязанностей, живешь не только для себя, а потом его болезни, сложности с мужем и его работой, когда в Университете, где он преподавал, пришел новый декан и стал проводить «чистку» рядов по национальному признаку, и как чудом Степану Семеновичу удалось избежать увольнения, и вот теперь сын с его сложностями, и что будет и как, она сейчас не загадывала.

От природы рациональная, она себя не должна была обуздывать в эмоциях – вся ее натура была подчинена правилам. Угроза нарушения этого могла ее немного обеспокоить, не более, и сейчас, размышляя о сыне, о его душевных переживаниях, она не впадала в истерику, панику, а рассуждая с самой собой знала, что все естественные юношеские порывы однажды исчезнут и ничто не будет о них напоминать, и как любой нормальный человек она не могла всех возможных вариантов событий знать. Она ушла к себе и занялась подготовкой к совещанию.

Что могло серьезно взволновать Наталью Аркадьевну – это разные профессиональные дела, и в этом смысле ей на помощь приходил опыт, когда, казалось бы, запутанный клубок противоречий вдруг разваливался на составные части, и от узла неразрешимых проблем ничего не остается.

В отношении сына ее планы шли в четком направлении – научная работа и все вытекающие из этого обстоятельства. Женитьба не входила в планы Натальи Аркадьевны. Ей хотелось, чтобы сын однажды встретил умную женщину, но не сейчас, а когда-нибудь потом, чтобы они вместе занимались наукой, чтобы дети появились не сразу, и обязательно эта предполагаемая женщина должна быть их круга.

Это последнее обстоятельство было для Натальи Аркадьевны идеей-фикс – «наш круг», люди нашего круга, это постоянно звучало в доме, и было как обязательный компонент при приготовлении пищи, как соль, без которой нельзя есть. Это представление о неком круге людей – Наталья Аркадьевна понимала под этим совершенно конкретные вещи: образование, доход, связи, умение разговаривать особенным образом, как принято в нашем кругу, умение обойти острые углы, не затронуть «некую» тему, отношение к которой в нашем кругу особенное, и, вообще, это неуловимое, но ясно осязаемое ею представление о людях, которых для простоты называют «наши», «свои», и когда рекомендуют кого-то, непременно скажут «Наш человек».

Андрей с детства жил в этом кругу и с молоком матери впитал в себя все тонкости и переливы этой эфемерной материи «наш круг». И разговоры родителей о людях им воспринимались как данность – ему не приходило в голову подвергать сомнению истины, которые людьми их круга признавались как единственно верные и правильные, и только однажды он вступился за друга Петю, и теперь вспоминал это, оказавшись в очень для него неудобной ситуации, он внутренне теперь согласился с теми словами мамы из детства, против которых восстал, понимая что Петя не виноват перед ним

Однажды, когда Андрей вернулся домой, Наталья Аркадьевна совершенно неожиданно спросила:

– Ну, где твой Петя? Что с ним? Ты мне всегда о нем рассказывал, а сейчас… – она замолчала, когда увидела, как спокойное лицо сына напряглось, на нем появилось строгое выражение, сменившееся растерянностью. Он не знал, что ответить, но понимал, что надо что-то отвечать.

– Он мне давно не звонил. Наверно, куда-то уехал. – Андрей отвернулся.

– Как уехал? Я его недавно видела с девушкой, и, кажется, он влюблен, и девушка такая у него славная, но мне показалась очень простой. Я же тебе говорила, что Петя не нашего круга, и девушку такую же себе выбрал. Видно, или продавщица …– она осеклась, увидев на лице сына страдание. Андрей сжал губы, слезы изнутри рвались наружу, но он их сдерживал стиснув зубы. Он чувствовал, что если произнесет хоть одно слово, они его выдадут. Он отвернулся и молча смотрел в окно. Какие-то люди на балконе напротив вышли покурить, дверь на балкон осталась открытой, и слышны были звуки музыки. Андрей страдал, он чувствовал полное одиночество, свою ненужность никому, но любовь матери была для него оскорблением, потому что он чувствовал свою с ней очень большую близость, а рассказать ей все, поплакаться, он считал слабостью, и поэтому переживал молча.

Потом он пошел в свою комнату, закрыл дверь, бросился на диван и уткнувшись лицом в подушку пролежал так неизвестно сколько. Никакие мысли, кроме своего горя, его не посещали. То Петя с Галей, то он с ней там, летом, среди травы – эти сцены мелькали перед его глазами, и он ревновал жестоко, ненавидя и любя одновременно, и мысль о ребенке где-то лежала глубоко, дотрагивалась до сердца и сжимая его тихонько, делала ему больно. Когда он очнулся, была уже ночь, в квартире было тихо. Он встал и тихонько на цыпочках пошел на кухню, открыл холодильник, что-то достал и начал есть – жизнь продолжалась, напоминая о себе голодом, и страдание потихоньку уступило место естественным желаниям.

Кто не любил однажды, не поверит, что страдание от неразделенной любви хуже самой сильной боли – в этот момент человек себя не помнит, не чувствует, весь мир – это одно страдание, всепоглощающее и непреодолимое, оно обостряется временами, потом отпускает, потом оно неожиданно усиливается снова, уже не имеющее вообще отношения к чувствам вспыхивает и пожирает изнутри.

У Андрея это было так. Он считал, что жизнь окончена, – вот бы свести с ней счеты, освободиться от этого ига, но жизнь отвлекала его, и он продолжал действовать и делать механически то, что нужно. Также Галя приходила в аудиторию, также билось сердце Андрея, и он не смотрел туда, где она, также после лекций Андрей шел домой, но теперь к его страданиям прибавились страдания его мамы, которая старалась что-то узнать, задавала вопросы, а он не мог ничего с собою поделать – у него не было слов, чтобы объяснить, что же случилось.