Чтение онлайн

Зрение уходит, уступая место слепой страсти. Данила накачивает её собой, пропитывает невысказанными словами, желаньями, мускусом, потом, запахом волос, груди, губ, а она обволакивает его терпкой прелестью складок, вязкой влагой истосковавшейся по ласке души.

Точно воздух, ловит он губами её губы, обхватывает руками мягкое тело, мнёт и лепит его заново, с каждым движением слипаясь с ним сильнее и сильнее. Точно мало всех этих мирных и мерных движений и необходимо слиться в одно-единое тело, которое отныне станет их общим телом.

На какое-то мгновение единение это становится действительно возможным.

Но возвращается зрение, и они находят себя распластанными на диване, словно бы на горячем приморском пляже, словно бы после купания в кипячёном молоке, которое убежало по недосмотру из кружки и теперь пузырится и плюётся пенкой, сбегающей по краю эмалированного сосуда.

Гнусная женщина Муся Борисовна, убиравшая залы галереи, решила выяснить, почему это зачастил в экспозиционные помещения нагловатого вида молодой человек. "И к кому этот деловар ходит?" – удивлялась она, потряхивая накрученными на бигудях кудряшками. Данилу она невзлюбила сразу и сильно. Так бывает. Подозрение пало на Марину

Требенкуль, зря, что ли, та день цветёт, неделю вянет – все соки из девки вытянул. Пообещал свозить в Португалию по местам паломничества католиков, к святой Фатиме, да смылся. От милого – сухота, от постылого – тошнота. А Лидия Альбертовна молчала, не выспавшись, маялась на рабочем месте, млела.

Ночь растекалась точно Чёрное море, которому нет ни конца, ни края.

За окном, как раненая птица до утра кричала пьяная баба. Когда начало светать, Лидия Альбертовна услышала, что на кухне отключился холодильник, вздрогнула, перевернулась на другой бок. Покоя не давали мазурки Шопена (Рихтер!), звеневшие в районе висков. Так почти и не спала. Вспомнила, как маялась ухом, вдруг поняла, что воспаление-то прошло, будто бы само. Чудеса!

Перед самым рассветом забылась, и приснилась ей красивая и творческая личность, высокий крашеный блондин, стройный, усатый, со смешливыми глазами, но в дорогом костюме. Он водил её по своему большому, уютному дому и рассказывал про искусство, что-то очень интересное и многозначительное. Проснувшись, Лидия Альбертовна так и не могла вспомнить что же.

Мир усложнялся на глазах. Приобретал многозначительность, многозначность, не известную доселе полноту. Обстоятельства последнего времени не умещались в аккуратно убранной голове, казалось, именно поэтому Лидия Альбертовна впала в спасительную сонливость. Трудности "переходного периода" накладывались на непонятные отношения, которые сложились у Лидии Альбертовны с картинами, висевшими в зале. Ну, да, с Ван Гогом.

О, это совершенно отдельная история, запутанная и странная, и, прежде чем мы её тут изложим, следует отметить, что ретроспектива

Ван Гога пользовалась повышенным вниманием у горожан и гостей

Чердачинска. Караваны автобусов привозили деревенских школьников, косяком шли студенты, пожилые уже, казалось бы, женщины долго простаивали перед изображениями цветов и деревьев. Особенной популярностью пользовалась картина "Едоки картофеля", вывешенная в центре экспозиции.

Дело в том, что Ван Гог сделал три работы на один и тот же сюжет с одной и той же композицией. Оригинал "Едоков" висит в музее Ван Гога в Амстердаме, авторское повторение – в собрании Креллер-Мюллер в

Оттерло, а рисунки и подготовительные этюды оказались разбросаны по коллекциям всего мира. Один из них, как считали искусствоведы, наиболее интересный, оказался в Чердачинской областной картинной галерее (из-за чего Чердачинск и включили в мировой тур) и висел тут же.

После нескольких дней работы выставки даже и погружённая в липкую мечтательность Лидия Альбертовна уяснила: главное достоинство

"Едоков картофеля" в том, что это первая "настоящая" картина Ван

Гога. То есть "шедевр" в первоначальном, буквальном значении слова, экзамен на зрелость и самостоятельность, который одинокий и неприкаянный Винсент устроил самому себе.

Возле картин всё время толпились какие-то люди, а за ними – глаз да глаз. Изредка постреливало недолеченное ухо, будто бы где-то в глубине головы всё ещё шла невидимая война за независимость, Лидия

Альбертовна вздрагивала и тихо ойкала, стараясь не обращать на себя внимание. Однако боль с каждым днём была всё тише, всё тупее.

Лидия Альбертовна постоянно пыталась сосредоточиться, но что-то всё время мешало, отвлекало, давило, мучило. Но потом она привыкла к новому месту работы, вросла в него, точно голубая ёлка в сквере перед центральным почтамтом, и вот когда картины Ван Гога стали практически незамечаемой частью интерьера, она, кажется, в первый раз обратила на них внимание.

Честное слово, лучше бы она этого не делала.

Первым признаком неуюта оказалось необъяснимое недомогание, дискомфорт, которому Лидия Альбертовна поначалу не могла найти объяснение.

Грешила на бурную жизнь последних дней, остаточную болезнь уха, перемену давления, прочие женские радости. Но ощущение это, однажды пойманное и зафиксированное, не проходило, всё сильнее и сильнее прорастая в подсознание. Что к чему, поняла, когда внезапно подняла глаза на картины и осознала, что они чудовищно её раздражают.

Мысленно-то она пребывала как будто бы всё ещё там – в привычном и обжитом зале малых голландцев, где бытовые сценки и пышные натюрморты уже давно превратились в единый сюжет, понятный и привычный, как её жизнь. На новом месте приходилось привыкать ко всему заново.

В том числе и к неуютным, перекошенным картинам Ван Гога. Когда она впервые осознала себя здесь, когда установила с этими холстами контакт, Лидии Альбертовне показалось, что в голове лопнула маленькая красная лампочка, бомбочка, горячими искрами осыпав

(оцарапав) изнанку черепа.

В повседневных хлопотах и сиюминутных делах она забывала сосредоточиться на картинах Ван Гога, однако они своё дело знали хорошо, медленно, но верно проникая в её перегруженное мелочами сознание. Сначала она не восприняла их всерьёз, решила, что мазня, и отправилась дальше гулять по заповеднику своих мыслей, тем не менее полотна в тяжёлых золочёных рамах не отпускали её, взывая к вниманию, продолжению диалога. Который тем не менее казался невозможен. Её раздражало в них буквально всё – яркие краски, грубые, шероховатые мазки, неявные, непонятные сюжеты. Особенно