Едоки картофеля
Шрифт:
– Что, правда, что ли? – Марина оставалась невозмутимой. – Он спрашивает у вас, любите ли вы Ван Гога. Я ему перевела, что, конечно, любите, иначе зачем вы тут сегодня оказались. Правильно?
Лидия Альбертовна милостиво кивнула.
– Он спрашивает, какое участие вы принимаете в этом туре. Вот что ему интересно. Как вы, значит, оказались на этой закрытой вечеринке, предназначенной сугубо для одних только спонсоров и коллекционеров.
– Скажите ему, что в нашей коллекции имеется один из вариантов
"Едоков картофеля", поэтому нас включили в мировой тур.
Иностранец от удовольствия защёлкал языком: "Едоки картофеля",
"Едоки картофеля", кажется, начала понимать его без перевода.
Хотелось курить.
– Он говорит, что это его любимая картина. – Марина скучала, но была вынуждена переводить, а что делать, работа. – И он восхищён вашим вкусом, который проявляется не только в умении выбирать картины, но и правильно, неброско одеваться.
– Мариночка, я не совсем понимаю, чего он хочет.
– По-моему, просто клеится.
– А вы его знаете?
– Нет. Но мужик симпатичный. И кажется, приличный.
И так как пауза затянулась, Марина снова стала говорить что-то по-голландски, видимо, расписывая незримые достоинства Лидии
Альбертовны.
– Значит, он хочет показать вам свои любимые работы у Ван Гога.
Только, Лидия Альбертовна, я с вами не пойду, идите сами. Это здесь, в залах, ненадолго. Ничего страшного не произойдёт, публика тут самая приличная собралась. Можно сказать, сливки общества. Высший свет. Да и полиции полным полно. Если что, возвращайтесь, я буду ждать вас здесь.
ЭКСКУРСИЯ
И он взял её за руку бережно, точно маленькую девочку, и повёл по пустым и полутёмным залам, где картины мерцали в полумгле и казались больше, чем есть, или меньше, всё зависело от размеров картин.
И она почувствовала себя маленькой девочкой, школьницей, в фартуке и с косичками, как когда-то, потому что снова стало темно и спокойно рядом с большим и сильным другом, который заряжал пространство вокруг спокойствием и уверенностью.
И она узнавала картины, которые сводили её с ума в течение последнего времени, и показывала на них, кивала им, как своим старым знакомым, улыбалась им или кивала, стараясь не очень вглядываться в то, что на них изображено, потому что знала это наизусть.
И её новый друг тоже кивал и улыбался этим картинам, как давно любимым, и говорил о них, и показывал выразительными пальцами особенности композиции, рисовал что-то в воздухе, пытаясь объяснить, передать свои чувства.
И она понимала, что он хочет сказать, хотя совершенно не понимала ничего из того, что он говорил. Но он не отпускал её руку из своей, вёл за собой от картины к картине, и было тихо, и только камеры видеонаблюдения следили за их движением, невидимые, но всемогущие.
И она чувствовала полное доверие к этой руке и к этому человеку, и ей нравилось быть ведомой, потому что до этого ей приходилось делать всё самой, и она устала всё время делать всё сама, только один раз в жизни удалось ей избавиться от ощущения ненужного первенства, когда…
Впрочем, не будем об этом, потому что он идёт в следующий зал, где пейзажи, написанные в Париже, лёгкие, воздушные, неземные паутинки улочек Монмартра, в полумгле вечерних залов практически не видные, и кажется, что всё изображённое на холстах зависает в облаках сладкой, сладчайшей неправды…
И она смотрит ему в глаза, молодые, мальчишечьи, смеющиеся глаза, с лучиками морщинок в уголках, неужели так бывает: в центре мира, в центральном музее мира, с самым приятным и хорошим человеком, вышедшим из снов, угаданный, таинственный незнакомец…
И она пытается вспомнить, как же его зовут, наверное, Джон, потому что все иностранные мужчины зовутся именно так, никак иначе, а он говорит ей, коверкая имя, "Лудийя", и им обоим становится смешно. И совершенно не хочется возвращаться в банкетный зал к говорливой и эгоистично замкнутой только на себя толпе.
И вот ей уже начинает казаться, что всё изображённое на картинах Ван
Гога нервное и издёрганное существование полубезумного художника исчезает, становится невидимым и холсты, обрамлённые в тяжёлые рамы, зияют небывалой белизной, изливают на них невидимую живую воду.
А они переходят от картины к картине и рассматривают эту нескончаемую чистоту, пьют белую влагу истоков, купаются в невидимых волнах живой воды.
И экспозиция не кончается, картин и залов ещё предстоит увидеть множество превеликое, у них ещё вся ночь впереди.
Целая ночь.
НОЧЬ
Казалось, что потом всё было как во сне.
Они вернулись к народу, который, насытившись разговорами, начал расходиться. Лидия Альбертовна и Джон влетели в банкетный зал, и тут
Лидия Альбертовна споткнулась о колючие и злые (усталые, может быть?) глаза переводчицы Марины.
Та смерила Лидию Альбертовну и Джона пристальным, неласковым взглядом, но очень быстро взяла себя в руки, точно надела непроницаемые, солнцезащитные очки.
– Ну, вы, блин, и даёте, – только и смогла сказать она, когда Лидия
Альбертовна, запыхавшись, подлетела к ней. – Как будто только что с катка. Вы что, на коньках катались? Смотрите, голландцы очень любят этот вид спорта, укатают.
Марина попыталась улыбнуться. Джон тоже сказал что-то в оправдание.
Марина взглянула на него поверх невидимых очков и улыбнулась.
Переводить не стала.
– Нет, ну что вы, мы просто смотрели Ван Гога.
– Не насмотрелись ещё? У вас же этого добра пруд пруди!
– Ну, есть немного… Но дело же не только в Ван Гоге, да? – Лидии
Альбертовне вдруг стало стыдно: мало ли что подумает эта строгая, сумрачная женщина. А что, собственно говоря, она может про неё подумать?!