Его батальон
Шрифт:
– Ну что ж, – сказал комбат. – Скоро завтрак. Кормите бойцов и... Ваша, Самохин, полоса отсюда и прямо по склону. Восьмая чуть примет вправо. Направляющим пустите взвод Нагорного, ему дорога знакома. Впрочем, приказ еще отдам.
– Ясно, товарищ капитан. Как там, артиллерии не подкинули?
– Нет, не подкинули, Самохин. Снарядов немного дали. По двадцать штук на орудие.
– Только по двадцать? Маловато.
– Что делать. Вся надежда на взвод ДШК. Если Ярощук не подведет.
– Не должен. Он боевой младшой.
– Он-то боевой, да...
Волошин не стал уточнять своих еще во многом ему самому неясных сомнений – перед боем всего не учтешь, что-то все равно вылезет, неожиданное и чаще всего неприятное, вынуждающее быть настороже и решительно ко всему готовым.
Оглядываясь на высоту, он пошел в роту Кизевича. Главная забота ночи наконец свалилась с его плеч, без мин управиться будет легче во всех отношениях. Но по-прежнему неясно было с высотой «Малой» – кто там? Или действительно наши и он напрасно сомневается, гоняет людей и порет горячку?
Как и подобает дисциплинированному ординарцу, Гутман все время держался сзади, но вдруг несколько шагов подбежал и поравнялся с комбатом:
– Теперь Самохин покажет кузькину мать этому Кабакову. Через него ж Дрозд пострадал?
– Через него, да, – подтвердил комбат.
– Я б его, эту гниду!.. Ух, ненавижу трусов!
– Да? Сам никогда не боялся?
– Я? Боялся, почему? Но чтоб за других прятаться!.. Этого за мной не было.
– Видишь ли, Гутман, все дело в том, что люди в жизни все разные, разными приходят на фронт. А тут вдруг ко всем одни требования, и, конечно, не все им соответствуют. Надобно время притереться, а времени-то и нет. Вот и получаются... несоответствия.
– Ага! Кому-то как раз. А другим страдать? Нет, так я не согласен.
– Конечно, за других страдать – непорядок. Но приходится. На войне все приходится.
– Нет, я так не хочу. Мне так неинтересно. Так даже страшно.
– А как же ты хочешь?
– Я? Чтоб с музыкой! Чтоб помнили, гады! У меня больно к ним счет большой. Одной родни было в Киеве человек тридцать. Мне их много надо угробить. Может, отпустите меня в роту, а, товарищ капитан?
Комбат промолчал. Эта просьба прозвучала для него несколько неожиданно, и комбат, хотя и чувствовал ее обоснованность, не хотел сразу решать. Ординарец из Гутмана был неплохой, проворный, с понятием; и хотя он вполне бы сгодился теперь на должность взводного в любой роте, но за два часа до предстоящей атаки Волошин не хотел отпускать его. В бою надежный ординарец значит не меньше начальника штаба.
– Об этом потом, – сказал он, подумав. – Вот возьмем высоту, потом.
Гутман легонько вздохнул.
– Сомневаешься?
– Да я ничего. Мне что сомневаться?
Они уже подходили к левому флангу девятой роты, как сзади послышался глухой стук ног бегущего, и комбат остановился.
– Товарищ комбат!
– Да. Что такое?
В темноте к ним вплотную подбежал Прыгунов.
– Товарищ комбат! Командир полка срочно к телефону вызывает.
Волошин, делая вид, что прислушивается к почти уже успокоившейся высоте, полминуты выждал, подавляя в себе внезапно вспыхнувшее чувство досады, – этот неурочный вызов командира полка сулил мало хорошего. Но деваться было некуда, от начальства не спрячешься, и он распорядился:
– Гутман, идите к Кизевичу и узнайте, как с разведкой бугра. Я жду точных данных.
Глава двенадцатая
На КП никто уже не спал, разведчиков ни одного не было, Чернорученко с обиженным видом продувал трубку, проверяя связь, и, как только в землянку влез командир батальона, сообщил встревоженным голосом:
– Командир полка там ругаются...
– Понятно, будет ругаться, – спокойно сказал Волошин и, не поворачиваясь к телефонисту, спросил Маркина, который перематывал на ногах портянки: – Как с завтраком? Узнавали?
– Завтрак готов. Прыгунов уже пошел...
– Прыгунов успеет. А роты оповестили?
– Роты уже знают.
– Надо скорее накормить роты. Пойдите и проследите, чтобы все в темпе. Без проволочки.
Как всегда, Маркин молча поднялся и вышел, а командир батальона опустился возле телефона.
– Вызывайте десятого.
Пока Чернорученко крутил ручку, Волошин почти с ненавистью смотрел на этот аппарат в желтом футляре. Иногда он даже страстно желал, чтобы эта связь с командиром полка прервалась хоть на два часа, он бы вздохнул свободней. Но всегда получалось так, что рвалась она в момент, наименее для того подходящий, когда он действительно в ней нуждался, а в остальное время работала, в общем, исправно, и командир полка в любой угодный для себя момент мог вызвать его для доклада, дачи указаний, а чаще всего для разноса.
– Что там снова у вас? Опять светомаскировка? – недовольно начал Гунько, когда он доложил о себе.
– Нет, не светомаскировка. На нейтралке обнаружены разведчики.
– Чьи разведчики?
– Мои, разумеется.
– Ну и что?
– Один ранен.
– Хоть не оставили его там? Немцам, говорю, не оставили? – В голосе командира полка прозвучала тревога.
– Нет, не оставили. Вынесли и уже отправили в тыл.
– Так, – майор помолчал. – Когда будете докладывать о готовности?
– Когда подготовлюсь. Подразделения только еще начинают завтрак.
– Давай, давай, шевелись, Волошин. У тебя задача номер один. Наибольшей важности. Ее надо выполнить во что бы то ни стало.
– Понятно, что надо выполнить.
– Нет, не понятно, а обязательно. Понимаешь? Кровь из носу, а высоту взять.
– А как поддержка?
– Будет, будет поддержка. Рота Злобина будет целиком задействована на вас.
– Это хорошо. Как приданная?
– Нет. Будет поддерживать. Со своих опэ.
Это была минрота второго батальона, у которой тоже, конечно, негусто с минами, и вся она состояла из трех восьмидесятидвухмиллиметровых минометов. Но и то была радость. Наверно, почувствовав удовлетворение комбата, командир полка попытался подкрепить его, сообщив:
– И это – для контроля и помощи тебе поднимаю весь штаб. Скоро к тебе придут командиры...
Волошин, криво улыбнувшись, хмыкнул в телефонную трубку.
– Вот это помощь! Мне стволы нужны. Артиллерия с боеприпасами.