Чтение онлайн

— Осмелюсь доложить, — вмешался Самота.

— Ну что ж, докладывайте, — разрешил директор.

Самота четким шагом вышел на середину круга и отчеканил:

— Дорожный мастер Кузьмичев! Вверенный мне околоток в полной исправности и готов к осмотру как в смысле пути, так и в смысле всех зданий, сооружений и всего прочего.

— Хорошо, господин Кузьмичев, мы посмотрим. Видно сразу, что Вы заботитесь, а вот ваши движенцы, Леонид Евгеньевич, того…

Высокий худой старик кашлянул и хотел ответить, но в это время кто-то громко застучал ногами по доскам перрона. Толпа раздвинулась, и перед начальством предстал Павловский.

Старик застыл на полуслове, Павловский же, став к нему лицом, а к директору спиной, запыхавшись сказал:

— Смею представиться, начальник разъезда Павловский.

Вид у Павловского был далеко не представительный. Все на нем — за исключением новенькой форменной фуражки, было заляпано грязью; руки измазаны, покрасневшее лицо и шея лоснились от пота, один ус смотрел вверх, другой вниз. «Что такое с ним случилось?» — удивились лагунковцы.

До Левшино Павловский домчался за каких-нибудь двадцать минут, гусей приобрел тоже без задержки, зарезали их в два счета. Но все равно, как ни скоро, все это делалось, а время шло, и когда он тронулся в обратный путь, до прихода служебного поезда оставалось не так уж много времени. Однако его вполне хватило бы, чтобы доехать до разъезда и даже ощипать гусей, если бы на середине дороги не приключилась беда. Когда Павловский объезжал по заболоченной дороге небольшое озерко, обросшее камышом, прямо перед лошадиной мордой вдруг вспорхнула какая-то птица. Лошадь испугалась, и отпрянула в сторону, ходок перевернулся, и Павловский шлепнулся в грязь. Вскочив на ноги, он первым делом кинулся к лошади, которая стояла почти по брюхо в болотной жиже, ухватился за узду и заорал. Лошадь рванулась к дороге, но засевший в грязи ходок не тронулся. Павловский взял в руки бич и начал хлестать им по лошадиной спине. Но и это не помогло.

Положение создавалось хуже некуда: уже нужно было быть на месте, а он, промокший и весь, как черт, грязный, возился в трясине. Наконец, когда стало вполне ясно, что ходка не вытащить, Павловский распряг лошадь, вывел ее из болота, сел верхом и поехал шагом; быстрее идти она не могла. Гусей он перевязал за горло снятым с себя ремешком и перекинул через спину лошади.

Как только показался разъезд, душа Павловского упала — служебный поезд подходил к стрелкам. Павловский принялся изо всей силы нахлестывать лошадь.

Не доезжая до ограды, он спешился; схватил гусей и помчался домой. Людмила Сергеевна, увидев мужа, всплеснула руками:

— Господи! Господи!

— На, бери и сию же минуту обделай, — прохрипел Павловский и, бросив на крыльцо гусей, кинулся стремглав в дежурку. В дежурке он стер с себя кое-какую грязь, надел новую форменную фуражку и выскочил на перрон. Когда толпа расступилась, Павловский увидел перед собой высокого представительного старика. Подумав, что это и есть директор дороги, он решил представиться ему.

Павловский стоял и ждал разрешения, и оно последовало, только не от старика, а откуда-то сзади:

— Ну, ну, представляйтесь, представляйтесь…

Павловский обернулся и увидел усатого человека в белом кителе, перед которым стояли навытяжку дорожный мастер и дежурный по станции. Усатый человек страшно гневался… зубы плотно сжаты, на щеках — желваки, брови нахмурены, взгляд строгий, колючий. Поняв, что это и есть директор дороги, Павловский так перепугался, что не смог выговорить слова.

— Ну, что же вы? — поторопил его приглушенный злой голос.

Павловский вздрогнул и вытянулся еще сильнее. Необходимо было немедленно отвечать, но он никак не мог припомнить нужных слов.

— Смею представиться, начальник разъезда Павловский, — выпалил наконец-то он. — Вверенный мне разъезд…

В это время снова раздался стук — на этот раз более громкий, и над толпой разнеслось громкое лошадиное ржанье. Все повернули головы. Павловский замолчал и, втянув голову в плечи, уставился в землю.

Лошадь шла по дощатой дорожке перрона, помахивая хвостом и пофыркивая. Кто-то из рабочих схватил ее за повод и хотел отвести, но директор дороги приказал:

— Подведите ее сюда, а вы, Павловский, возьмите ее под уздцы.

Через несколько секунд лошадь стояла рядом с хозяином.

Директор дороги позвал высокого старика:

— Леонид Евгеньевич! Кажется, вы говорили, что чудес на свете не бывает.

— Да, это утверждал я, — ответил Леонид Евгеньевич.

— Вот опровержение ваших доказательств.

Директор ткнул пальцем в сторону Павловского и лошади.

— Не вижу ничего сверхъестественного, — сказал Леонид Евгеньевич.

— А вы как следует присмотритесь. Вам это полезно, ведь это один из рыцарей вашей службы. А вырвался он сейчас, как я понимаю, прямо из кромешного ада, где на нем черти молотили горох! Неужели не заметно?

Директор засмеялся. Вслед за ним засмеялись остальные господа, а толстяк даже захохотал.

Павловский не знал, как себя вести: то ли стоять в прежней позе, с опущенной головой и с хмурым выражением на лице, то ли поднять голову и смотреть виноватыми глазами, то ли самому засмеяться.

Хмуриться нельзя, могут подумать, что он обиделся, виноватое выражение лица может быть истолковано как сердитое. Лучше всего, пожалуй, если он засмеется. Этим он даст понять, что слова, сказанные директором дороги, настолько остроумны, что даже он, сам осмеянный, не в силах удержаться от смеха.

Павловский поднял голову, взглянул на веселые лица начальников и попытался засмеяться. Смеха не получилось — куда-то исчез голос — зато улыбка вышла на славу: широкая, во весь рот.

— Смотрите-ка, господа, ведь он еще и смеется! — сказал директор и насупился.

Смех моментально прекратился, улыбки исчезли. Улыбался лишь один Павловский.

— Смеешься, каналья! — взвизгнул директор и стремительно подскочил к Павловскому.

Колени у Павловского задрожали еще сильнее, и он снова опустил голову.