Чтение онлайн

Зная, что Мариэ и ее спутники предполагали для начала поселиться в Калифорнии и разузнать, возможна ли там их религиозная практика, но совершенно не понимали, на что опереться, я написал М. с просьбой, если возможно, оказать содействие. Когда я был в Америке, коммуна процветала, но теперь было ощущение, что все у них пошло на спад.

Несколько домиков на их участке пустовали, и среди них бревенчатая хижина, стоявшая немного на отшибе. Ее готовы были предоставить за скромную плату Кругу, в который входила Мариэ. Кроме того, коммуна выделила им в пользование машину-пикап. М. достигла уже весьма зрелого возраста, но не только приобрела уверенность, которая приходит лишь с годами (первое, что она сказала, когда мы встретились в Беркли: «Это, наверно, как бритвой режет: увидеть седоволосой женщину, с которой ты когда-то занимался „этим“»), но и жила с главой коммуны.

Обычно небо Калифорнии пугающе безоблачно, но иногда члены Круга в ужасе просыпались на рассвете, опасаясь, не началась ли ядерная война, и видели, как огромный английский дуб, росший у входа в их хижину, возвышаясь над белыми березками с листвой куда более мелкой, чем у японской разновидности этого дерева, шумел, будто лес, яростно размахивая ветвями с мокрыми листьями, сгибающимися под дикими порывами ветра. К полудню, словно содрав затянувшую его корку, небо снова сверкало голубизной, и они отправлялись к своему придорожному лотку торговать приготовленными закусками и учиться общению с американцами.

Американские сикоморы, сахарные и остролистные клены, окрасившись в цвета осени, превратили дорогу с горы, по которой Мариэ спускалась на своем стареньком пикапе в университетский городок, в изумительной красоты зрелище. Студенты-художники, с которыми подружилась Мариэ, закрасили старую вывеску «МОНО-НО-АВАРЕ» красно-белыми полосами — эстетическое чутье Мариэ неизменно, где бы она ни жила, подумал я, узнав об этом, — и нарисовали на них мультяшную Бетти Буп: символ новой хозяйки киоска (сохранив, правда, ее настоящее имя)…

Письмо, пришедшее от прежнего коллеги по университету, сообщало, что всем, с осени до зимы наблюдавшим за Мариэ, пока она работала в палатке на Бэнкрофт-авеню, она представлялась общительной и веселой. От самой Мариэ я получил фотографию, которая, как мне показалось, странно не соответствовала сезону: ведь стояла уже глубокая осень.

На оборотной стороне было название курорта, в трех часах езды на машине к югу от Беркли, а на лицевой Мариэ и юная парочка в пляжных костюмах. Атлетически сложенный чернокожий юноша был звездой футбольной команды Беркли. На фоне синевшего у него за спиной моря он блаженно вытянулся в шезлонге. Справа девушка-негритянка в высоко открывающем бедра купальнике (каких еще не встречалось у нас в Японии), с длинными мускулистыми голенями и фотоаппаратом, висящем точно на бугорке, сочленяющем ляжки и низ живота. По другую сторону футболиста — Мариэ в блузке без рукавов, с ногами, целомудренно прикрытыми широкой плиссированной юбкой, Мариэ, чей возраст и усталость безжалостно высвечены солнечными лучами, но чья улыбка по-прежнему ослепительна.

В конце письма, приложенного к фотографии и адресованного моей жене, короткая приписка мне: «Дорогой К., поскольку чтение ваших романов создает впечатление, будто лобковые волосы молодых женщин вызывают у вас повышенный интерес, шлю вот это». Честно сказать, мне стало не по себе, но, к счастью, Мариэ не из тех женщин, кто станет делиться такими интимными наблюдениями. Я снова посмотрел на фотографию, и да, конечно же, в паху была целая поросль завитков, выглядывавших из-под купальника, как перья.

Но, продолжая рассматривать улыбающееся лицо Мариэ, я больше всего был поражен тем, что (пусть это даже просто игра света) ее прищуренные глаза безусловно казались мертвыми черными дырами. Ее чуть ли не зримо рвали на части внутренние противоречия, а парень в шезлонге, вытянув длинную руку, небрежно поигрывал пальцами по мягкому и беззащитному изгибу ее талии…

Пять дней в неделю Мариэ добросовестно работала, продавая вместе с другими девушками приготовленные для покупателей закуски, а в выходные развлекалась со своими новыми друзьями, участвуя в поездках на пляж или в лес, где росли мамонтовые деревья. Отдельно от этого шла жизнь Круга, наполненная «проповедями» и медитацией, и в этой жизни она, без сомнения, играла очень существенную роль. Связано это было с тем, что Маленький Папа, предполагавший исколесить в пикапе всю страну, распространяя свое учение среди японских женщин, которые получили гражданство как жены военных, а теперь были в разводе и могли рассчитывать только на самих себя, серьезно заболел в самом начале сборов.

В прошлом он долго страдал от туберкулеза и именно тогда, борясь с недугом, пришел к своему уникальному взгляду на мир. Решив отказаться от любой медицинской помощи, которая лишь помешает работе природных сил организма, он прервал лечение в санатории. И когда начал вести исполненную веры жизнь, туберкулезный процесс остановился и до сих пор не возобновлялся.

Диагноз он поставил себе сразу же: «космическая воля», прежде сдерживавшая течение болезни, мощно отреагировала на новое место его пребывания. Но поскольку он очутился здесь, как раз повинуясь «космической воле», у него не возникло желания бороться с естественным ходом болезни. Судя по письму Мариэ, его состояние уже так ухудшилось, что перевозка в Японию вряд ли возможна.

Хотя в Камакуре Маленький Папа цитировал иногда в своих «проповедях» отрывки из Нового и Ветхого Завета, в церковь он не ходил никогда. Но здесь, в Калифорнии, почти не вставая с постели в бревенчатой хижине посреди уже оголившегося леса, он высказал вдруг желание, которое глубоко изумило его последователей. Слабый, температуривший, он объявил, что в старой части Сан-Франциско есть церковь адептов секты Сведенбор-га и он хотел бы посетить ее.

Они привезли его и припарковали пикап у подножия крутого холма. Поднявшись по недлинной каменной лестнице и пройдя по лужайке, на которую падали тени растущих по обе стороны вечнозеленых деревьев, он едва мог дышать и, войдя в небольшую часовню, лег там на деревянную скамью и оставался в таком положении почти час. Но потом, казалось, вошел в состояние медитации и предался ритуалу, неукоснительно исполняемому им ежедневно. Тянулось это так долго, что встревоженные последовательницы обступили его и услышали то, чему суждено было стать его последним наставлением, произнесенным голосом тонким, как комариный писк. Откуда у него было столько самоуверенности — у него, не имеющего ни опыта, ни убеждений, чтобы вести кого-то за собой, спросил он у них. Какой чудовищной ошибкой было привезти их, девушек, в такое место…

Сама Мариэ, описавшая мне всю эту сцену, так и не примкнула к горестным возгласам, вырвавшимся в ответ на эти слова из уст молодых женщин, следовавших за Маленьким Папой по пути, приведшему в эту часовню на холме, а теперь в растерянности толпившихся вокруг него, ища поддержки. Когда они начали плакать и причитать, она, похоже, сразу отошла и, движимая любопытством, начала в одиночку осматривать здание. Обнаружив в маленькой брошюре, разъяснявшей происхождение секты, цитаты из стихов Блейка, она позднее прислала мне ее экземпляр, зная, что роман, над которым я работал, касался творчества этого поэта.

Оглядываясь назад, понимаю, что Мариэ обладала даром сохранять рассудительность и спокойствие даже и в самые кризисные моменты. Вскоре это стало еще более очевидно, так как через неделю после посещения сведенборгского храма состояние Маленького Папы сделалось угрожающим, а еще неделю спустя он скончался. Его смерть повлекла за собой новую опасность. В Круге забродила идея необходимости очистить души и последовать за ним на Небо. Благодаря М. я узнал, как Мариэ, одна, боролась с этим планом, терпеливо приводя доводы против и внимательно наблюдая за поведением девушек, пока не сумела предотвратить сговор о самоубийстве, который наверняка стал бы сенсацией для журналистов.