Чтение онлайн

Ругательство уже готово было сорваться с ее массивных губ, как вдруг она заметила взгляд Эрбийона. Он был таким красивым и таким печальным (той чувственной печалью, которая всегда действует на женщин), что Памела передумала и спустилась с нескладных подмостков, служивших ей сценой.

– Не засиживайтесь, если пьете одно только красное вино, – заявила она двум сержантам-артиллеристам. – Освободите столик.

– Но мы хотим послушать, – возразил один из них.

– Меня прекрасно слышно и стоя.

Они повиновались ее голосу или, скорее, губам, красным, откровенным.

– Иди сюда, мой славненький летчик! – крикнула Памела.

– Видишь, – сказал довольный Марбо, – стоило мне только захотеть…

К ним подошла официантка. Они заказали спиртное.

Памела направилась к своим подмосткам.

Она пела со строгой и безоглядной искренностью, со страстью, придававшей мощь ее в общем-то заурядному голосу, ее движениям, от которых веяло животной силой.

Зал покорно следовал призыву откликнуться на ее нежность и чувственность. Сквозь медленно колыхавшийся густой дым ее лицо, животное и безмятежное, казалось искаженным, расширенным и надутым; оно напоминало маску.

Из всей публики Эрбийон, вероятно, один старался не смотреть на Памелу. Он испытывал к ее животному началу отвращение, почти что ненависть. Будучи еще слишком молодым, чтобы суметь понять, что в этой девушке он презирал часть себя самого, стажер чувствовал, как в нем растет глухое раздражение, дурной беспредметный гнев.

Он попытался успокоиться при помощи выпивки. Однако его боль была не из тех, что одолевается алкоголем, от него она могла только перерасти в мрачное раздражение.

Когда Памела закончила, раздались возгласы:

– Еще!

– Другую!

– Какой огонь!

Она властно встряхнула своими густыми, с медным отливом волосами и ответила:

– Все пой да пой, а я хоть подохни! У меня вся глотка горит.

Она села рядом со смуглым офицером жандармерии, с претенциозными усами, который с хозяйской вальяжностью ждал ее перед бутылкой шампанского. Позволяя ему ласкать свои красивые пышные плечи, Памела одновременно попыталась поймать взгляд Эрбийона.

– Чертова кобылка, – сказал Марбо. – Я объездил бы ее даже без седла!

– О вкусах не спорят, – ответил Эрбийон почти обидным тоном.

Его спутник заметил:

– Видал я тебя и не таким разборчивым…

– Что-то не припомню!

Опустив свой толстый кулак на стол, Марбо заявил:

– В любом случае, предупреждаю, нравится она тебе или нет, я предложу ей выпить стаканчик.

– Только делай это один.

– Как хочешь. Я никого не держу.

Его – единственное, как казалось Эрбийону, желание – немедленно убраться отсюда – при этих словах испарилось. Они заставили его ощутить, что снаружи ожидали ночь, тишина и собственные мысли.

– Не хочу пропустить спектакля, – с сарказмом заметил он. – Только посмотрю его издалека…

На другом конце зала освободился столик, и он оставил Марбо, который ворчал:

– У тебя жар, стажер…

Эта ссора не ускользнула от Памелы, которая не переставая следила за своими владениями.

– Мне надо сходить вон туда, – сказала она офицеру жандармерии. – Два новых клиента, кажется, недовольны.

Она освободилась от руки, обвивавшей ее талию, и подошла к Марбо.

– Вы с твоим приятелем повздорили? – спросила она.

Ее взгляд украдкой ласкал Эрбийона, который, понуро опустив голову, ничего не видя и не слыша, перед уже пустым стаканом был погружен в свои невеселые мысли.

– Между ним и мной никогда не бывает ничего серьезного, моя прелесть! – весело ответил Марбо. – Я на него не в обиде. Вернувшись из увольнения, малый очень изменился. Должно быть, у него неприятности на любовном фронте.

Черты лица Памелы пообмякли от проникновенной томности, похожей на ту, что обычно охватывала ее, когда на улицах простых кварталов она слышала мелодию какого-нибудь жалобного романса.

– Неприятности на любовном фронте… Такой красивый мальчик… – сказала она.

– А они и случаются только у них! Потому что они принимают себя всерьез, – заметил Марбо. – Выпьешь стаканчик?

– В другой раз не откажусь, но сегодня мой жандарм ревнив.

– А он здесь прочно обосновался… Понимаю…

Марбо опустил голову и с глубоким убеждением добавил:

– Жандармы – это похлеще «фоккеров».

Памела сделала несколько шагов в направлении своего стола, остановилась в нерешительности и повернула к Эрбийону; она не смогла устоять перед притягательной силой его гладкого лба, который он сжимал, оперевшись им на обе руки. Памела почти не умела подавлять свои желания.

Стажер внезапно услышал, как совсем рядом с ним раздался тихий и робкий голос:

– Вы плохо себя чувствуете? Может быть, вы слишком много выпили?

Он вздрогнул, одну секунду ничего не понимая, смотрел на певицу, затем грубо ответил:

– Слишком? Вы хотите сказать – недостаточно. Но здесь нет ничего крепкого. Попросите принести мне чего-нибудь посерьезней.

На склонившемся над Эрбийоном теплом и открытом лице отразилась глубокая жалость.

– Вы сделаете себе хуже…

– Здесь пансион благородных девиц?

Певица подозвала официантку.

– Марта, принеси мое фирменное! – приказала она.