Чтение онлайн

Женщина стояла так, что эколитарий мог подойти к ней чуть ли не на метр, прежде чем она его заметила бы.

Наверно, Натаниэль отразился в широкоугольном зеркальце ее ежедневника. Во всяком случае, она обернулась, выставив книжку перед собой. Он быстро опустился на корточки и выстрелил. Игла вонзилась женщине в шею, а эколитарий подскочил и вырвал у нее из рук ежедневник, в котором, очевидно, скрывалось оружие.

– Вы… – пробормотала она, уже начиная трястись. – Мне говорили, что вы скользкий тип. Дьяволы! Смотрите, там дьяволы!

Ее голос сорвался на крик. Женщина забилась в конвульсиях. Натаниэль знал, что эти мускульные сокращения имеют несколько иную природу, но любой, кто не поднаторел в медицинских тайнах Аккорда, не скоро бы распознал различие.

Вокруг немедленно начала собираться толпа. Зазвенел сигнал тревоги.

Однако Натаниэль уже оставил женщину и успел покрыть половину расстояния до скамьи, где сидел юноша. Тот либо оказался лучше подготовлен, либо просто успел воспользоваться полученным мгновением форы. Из-под факс-газеты сверкнуло что-то металлическое.

В трех метрах от него Натаниэль вытянул руку с трубочкой и выстрелил. На такой дистанции точность попадания равнялась процентам восьмидесяти. А необходимы были все сто.

Игла свистнула рядом с ухом имперца. Тот вздрогнул, на миг потеряв сосредоточенность. Этого мига Натаниэлю хватило, чтобы прыгнуть к нему и сбить прицел короткоствольного оружия. Выстрел раздался с запозданием. Эколитарий почувствовал, как по его правому плечу прокатилась волна нервной боли, но сумел ее подавить.

Он утихомирил юношу, пытавшегося было встать со скамейки, ударом ладони – таким, что едва не проломил ему гортань. Потом, не обращая внимания на расплывающуюся по плечу боль, стиснул тремя пальцами кисть агента. Тот выронил оружие и, получив еще удар коленом в пах, скорчился на земле. Потратив несколько секунд на перезарядку трубочки, Натаниэль всадил ему иглу в шею и тут же склонился над беднягой, будто пытаясь ему помочь.

Вскоре подъехала длинная и бесшумная машина «скорой помощи». К этому времени эколитарий успел засунуть оружие неудачливого агента под скамью, а сверху уронить факс-газету.

– Сюда, сюда!

Из машины вышли врач и медтехник.

– Что случилось?

– Я хотел зайти в серварий перекусить. А этот парень вдруг как закричит! Газету выронил, потом упал, и у него начались судороги.

– Так, гражданин, ваше имя? – Новый голос принадлежал имперскому монитору (иначе говоря – полицейскому), облаченному в серебряный с золотым кантом мундир. В руках у него был портативный компьютер, а на лице застыло выражение скуки, обычное для всех его коллег во все эпохи.

– Гражданином не являюсь, а приезжим. И весьма удивлен. У меня назначена наверху встреча, но до того хотел поесть. Вдруг этот человек сошел с ума. Потом сзади кто-то стал кричать. Я растерян. Теперь хотите знать мое имя. Это же не во мне дело, а в нем!

– Я понимаю, сэр. Но не могли бы вы все же назваться? Это нужно для протокола на случай, если потребуются свидетели.

– Конечно. Натаниэль Уэйлер.

– Уэйлер?

– У-эй-лер.

– Идентификационный номер?

– Не имею. Есть дипломатический номер. – Натаниэль достал из кармана удостоверение. – А-С-О-3.

– Простите за беспокойство, лорд Уэйлер. Разрешите вам позвонить, если возникнут какие-нибудь вопросы?

– Разумеется. Буду в легатуре после 15.00.

К тому времени, как эколитарий закончил общаться, с полицейским, имперских агентов – если эти двое действительно были таковыми – погрузили в небольшие коридорные тележки и увезли. «Дипломат», оставленный Натаниэлем у стены, по счастью, никуда не делся. Судя по всему, его никто не трогал.

Попасть внутрь сервария оказалось проще простого.

– Иностранцев обслуживаете?

– Конечно, сэр.

Клиентура по большей части состояла из бюрократов среднего звена. На каждого мужчину приходилось примерно по две женщины. Гордое имя сервария было для этого заведения чересчур претенциозным – вместо повара здесь работало компьютеризированное устройство, а обслуживать себя приходилось самому. Зато ни одно блюдо не целилось в едока из станнера.

Заказав омлет (произведение кулинарного искусства) и лифчай, Натаниэль скормил автомату кредитную карточку, получил ее обратно и устремился к столику в углу, чтобы сесть спиной к стене.

– Опять у тебя паранойя, – сказал он сам себе, а спустя минуту-другую решил, что надо ответить. И ответил: – То, что у меня паранойя, не значит, что за мной не следят.

Не зная, верить ли себе, Натаниэль все же занялся омлетом, показавшимся ему наполовину натуральным, а наполовину – синтетическим.

Лимонный привкус лифчая заставил его немного расслабиться. В результате болевой порог снизился, и пульсирующая боль в правом плече опять привлекла к себе внимание. Натаниэль пробежался там пальцами, но никаких внешних повреждений не обнаружил, а раздраженные нервные окончания должны были успокоиться в течение нескольких часов. Во всяком случае, он так надеялся. Получить два заряда примерно в одно и то же место в течение нескольких дней – не самый лучший способ поправить здоровье.

Если бы агент попал ему в грудь, это его увезли бы на тележке с простыней на лице и диагнозом «коронарная задержка».

Ощупывая больное плечо, Натаниэль заметил на одежде крохотное, почти невидимое глазу черное зернышко. «Жучок».

Так. Кто его касался? Кортни? Нет, она все время держала дистанцию. В коридорах тесноты не было, люди старались не приближаться друг к другу.

Чарльз! Дружелюбный секретарь столкнулся с ним в приемной, на выходе из кабинета.

Вот, значит, как его выследили. Вопрос лишь в том, на кого Чарльз работает.

Первым побуждением Натаниэля было тут же раздавить «жучок». Вместо этого он, делая вид, будто оправляет плащ, отцепил устройство и незаметно положил его на пластиковую тарелку.

А затем, разглядев других посетителей, остановил свое внимание на человеке с занудным голосом, жаловавшемся соседу по столику – тоже мужчине – на непомерные амбиции своей начальницы, естественно, женщины.

Натаниэль поднялся и пошел к выходу, но по дороге споткнулся и зацепил «дипломатом» их столик, а попутно прилепил «жучок» на плечо обиженному жизнью господину. Тот недовольно поднял голову, но был так увлечен своей горестной тирадой, что прерывать ее не стал.