Чтение онлайн

Однажды, вернувшись с долгой прогулки на север, в глубь материка, Данло обнаружил, что он больше не один. В сумерках он, как уже привык, вошел в дом, снял сапоги и дотронулся до второго снизу камня в дверном проеме. Этот белый гранит с вкраплениями черной слюды и тонкими трещинками напоминал ему один из священных камней, стоявших у вхо'да в его родную пещеру. В этот миг он понял, что в доме кто-то есть. Прихожая с голыми стенами и красным ковром на полу выглядела точно такой же, как всегда, но Данло чувствовал легкую перемену в воздухе – возможно, тепло чужого дыхания, шедшее откуда-то изнутри. Быстрыми шагами он прошел мимо пустой кухни, пустой чайной комнаты и каминной в медитационную – и там, в дорожном плаще из летнемирского шелка, у выходящего на море окна стояла единственная женщина, которую он любил в своей жизни.

– Тамара! – вскрикнул он. – Не может быть!

В сумерках, в комнате с погасшим камином, он не сразу уверился, что это она. Но когда она повернулась к нему и он увидел ее прекрасные темные глаза, у него перехватило дыхание.

Эта таинственная женщина не могла быть никем иным, кроме Тамары. У нее был такой же крупный нос и улыбчивый рот. У нее были длинные золотистые Тамарины волосы, и высокие скулы, и гладкий лоб, и маленькие уши. Данло хорошо помнил эти чувственные красные губы и крепкую шею.

Она поманила его к себе, и он сразу припомнил ее струящиеся жесты, которыми она, как куртизанка, владела в совершенстве. Он всегда любил смотреть, как она движется, любил ее длинные гибкие руки и ноги. Она ступила ему навстречу с почти чрезмерной легкостью, с грацией тигрицы. Данло с немалой долей иронии вспомнил, что всегда находил в ней сходство со снежными тиграми своей родины: та же импульсивность, игривость и первобытная сила жизни. Он вспомнил ее редкостную женскую силу, и ему до боли захотелось вновь ощутить шелковый охват и нетерпеливый зов ее тела.

Он двинулся, чтобы обнять ее, а она двинулась к нему. После их горестной последней встречи, разлучившей их души, он боялся прикоснуться к ней, а она явно боялась прикоснуться к нему. Но долю мгновения спустя они уже сжимали друг друга в объятиях, крепко, до боли, обдавая лица друг друга своим дыханием. Он целовал ее в лоб и в глаза, а она целовала его.

Вопреки ненависти и отчаянию, вопреки световым годам космических расстояний, вопреки горькой памяти, жгущей его мозг, для него наконец-то настал день поцелуев, ласк и других чудес.

– Тамара, Тамара. – Он гладил ее лицо, трогая виски, глаза, щеки, пульсирующую артерию на шее. Она стояла не двигаясь, почти как статуя, а он бегал вокруг нее, и охватывал рукой ее затылок, и ласкал ее волосы, и заглядывал ей в глаза, как будто никак не мог поверить, что это в самом деле она.

– Данло, – ответила наконец она памятным ему, тихим и сладостным голосом. Она откинулась назад, чтобы посмотреть на него, и улыбнулась. У нее была чудесная улыбка, широкая, сияющая и открытая – разве что чуточку гордая. К удивлению Данло, испытания, которым она подверглась, явно не укротили ее гордыни и не изменили ни глубинной ее сущности, ни даже внешней веселости. Она осталась такой же, как при первой их встрече: милой, теплой и полной жизни.

– Я… не видел тебя, – сказал он. – Я должен был увидеть тебя у окна, когда шел по берегу.

– Да ведь здесь темно. Через стекло ты ничего не мог разглядеть.

– Я даже и не смотрел на дом.

– А зачем? Ведь ты не ясновидящий.

– У нас была шутка, что мы – точно два магнита, которые всегда чувствуют друг друга, – улыбнулся он.

– Да? Ну конечно – и ты еще говорил, что вместе мы образуем нечто завершенное. Космическое поле любви и радости наподобие магнитного – я его южный полюс, а ты северный. Ты самый большой романтик из всех, кого я знала.

Данло, держа ее руки в своих, посмотрел ей в глаза.

– Ты это помнишь?

Она с улыбкой кивнула.

– Мне так много надо тебе рассказать. Со мной столько всего произошло…

– Но как ты здесь оказалась? В этом доме, на этой планете… как это возможно?

– Постой немножко. Здесь так холодно – давай сначала зажжем огонь. Не выношу холода.

Пока Данло закладывал дрова в камин, Тамара отправилась на кухню готовить чай. Она, разумеется, хорошо знала дом – куда лучше, чем он. Вскоре она уже вернулась, неся на подносе чайник, вазочку с медом, серебряные чайные ложки и две голубые чашки. Она поставила поднос на пол перед камином и положила рядом две подушки. Комната нагревалась быстро. Тамара, скинув плащ, села на подушку и пригласила Данло сделать то же самое. Сидя вот так, напротив, боком к огню, они могли вдоволь смотреть друг на друга.

– О моем отлете из Невернеса ты знаешь, – начала она и примолкла – то ли от неуверенности, то ли соображая, что ему рассказывать, а что нет. – После нашего последнего вечера я не могла больше оставаться в городе, где жило столько воспоминаний – и где я лишилась самых важных из них. Сказать правду, я, наверно, просто боялась где-нибудь тебя встретить – на улице, или в кафе за тарелкой курмаша, или даже на катке. Прости, Данло. Ты знаешь, почему это так пугало меня. Ты так много значил для меня в моей прошлой жизни, до того, как лихорадка выжгла мне память, но эта жизнь ушла безвозвратно, и нужно было начинать новую. Нужно было построить себе новую жизнь – где-нибудь подальше от Невернеса. Иногда, сознавая, что я потеряла, лишившись тебя, я хотела умереть – но жить мне, должно быть, хотелось еще больше. Любить и жить, жить, жить, пока я снова не стану собой. Не то чтобы я надеялась вернуть свою память – на это я не надеялась никогда. Но рассудок, душа – дело иное. Я должна была вспомнить, кто я на самом деле. Я боялась, что и душу утратила вместе с памятью, понимаешь? И я отправилась искать ее. Я знаю, это звучит очень романтично и очень тщеславно. Ведь душу нельзя потерять. Она всегда на месте, если заглянуть достаточно глубоко. И любовь тоже, и жизнь. Даже память – она всегда на месте, всегда ждет, как жемчуг в темном ящике комода. Ты в итоге оказался прав, и мастер мнемоники тоже. Странно, что мне пришлось покинуть Невернес, чтобы убедиться в этом. Еще страннее, что жизнь привела меня через полгалактики сюда, к тебе. Я не думала, что увижу тебя снова, не думала, что снова тебя полюблю. Я не смела на это надеяться. Но любить, любить и быть любимыми – для этого мы и рождаемся, правда? Я по крайней мере родилась для этого, Данло, и никогда не сомневалась в этом по-настоящему.

Тамара разлила по чашкам золотой мятный чай. Данло слушал ее, не прерывая, он не стал поправлять ее даже тогда, когда она приписала утрату своей памяти катавской лихорадке. Он так и не рассказал ей о своем открытии, не стал говорить, что ее память в действительности уничтожил Хануман ли Тош, а не искусственно созданный вирус с Катавы, – и сейчас тоже решил не рассказывать. Сейчас не его очередь, а Тамарьь Сидя молча на своей подушке, он пил сладкий чай из голубой чашки и слушал, как Тамара отправилась на Авалон, а оттуда на Ларондиссман, Самум, Летний Мир и Утрадес, где нашла себе укрытие в одной из знаменитых архатских медитационных школ. В конце концов она перебралась на Сольскен, яркую и веселую планету в самом конце звездных туннелей.

Сольскен из всех Цивилизованных Миров самый близкий к ядру галактики, а Фарфара – самый дальний. Звезды в ночном небе Сольскена ярки и многочисленны, как песчинки на тропическом берегу, – потому-то, наверно, на Сольскене и поклоняются ночи в отличие от других миров. Во время сезона, называемого “сон в летнюю ночь”, празднества и религиозные церемонии продолжаются там от заката до рассвета. Там всегда нужны музыканты – барабанщики, флейтисты и арфисты. Паутинные арфы – священные инструменты Танца Ночи.