Чтение онлайн

Конечно, это преступление взволновало поселок. Одни говорили, что Ефрема Вениаминовича пырнули кухонным ножом, а потом расчленили тело, другие — что пытали раскаленными прутьями, выбивая секрет хранения денег, третьи же, насмотревшиеся, видно, американских ужасов, утверждали, что его распилили обычной бензопилой, какой он сам пилил вековые сосны на своем участке. Некоторые даже полагали, что для убиения старого еврея использовали пилу-болгарку, какой режут железо, но это уж полнейший вздор и неправдоподобно. Скорее всего, права была моя хозяйка, и кто-то свел с интендантом старые счеты, но подозрения пало на спецназовца Володю. Его арестовали, но вскоре выпустили, поскольку, как оказалось, он как раз в те дни уезжал к родне во Владимирскую область. Спецназовец вернулся на осиротелую дачу, встал на пост и включил фонтан, но некому уж было ему платить, и он как-то даже приходил к нашей хозяйке наниматься на какую-нибудь работу. Но старушка вежливо, хоть и язвительно, сказала, что мы пока сосны пилить не будем, а как решимся — позовем…

Я валяюсь на своей койке со вторым томом на груди, открытом на части седьмой, Анна уже подъезжает к станции Обираловка Нижегородской дороги. Рыжий, слышу я со двора старушечий голос, Рыжий. И думаю обо всем, что происходит вокруг. Я думаю напряженно, но все равно ничего не понимаю в происходящем. Знаю лишь, что я, бедный сочинитель, на самом деле бездельник и дезертир, и ни в чем не участвую, спрятавшись в своей башенке, тогда как, судя по телевизионным новостям, кругом идет война. Кого-то взрывают, выкидывают на улицу, насилуют и грабят. Льется кровь, валятся дома, растекается нефть, кипят страсти, брат идет на брата, люди гибнут за металл, и даже Анна Каренина, даже Каренина… И тут набегает скорый поезд, надвигаясь издалека, башенка начинает будто постанывать, и вот уже поезд мчит мимо, совсем рядом, и дрожит и качается мое ложе. И кажется, что я еду на верхней полке в купе поезда дальнего следования. Вот только куда? Не знаю.

Вдова полного академика Академии наук биофизика Ритермана Белла Львовна сразу после его похорон совершила подряд две попытки самоубийства, вторая ей удалась. В первый раз ей помешала дочь Ксения, не вовремя наведавшаяся к матери в большую родительскую квартиру в академическом доме на Ленинском проспекте. Старуху, пытавшуюся отравиться снотворным, откачали. Из Америки экстренно прилетел старший брат Ксении Александр, дети потребовали с матери страшную клятву не делать глупостей, та поклялась. И через три дня после отбытия сына удачно покончила собой тем же порядком, оставив записку в том духе, что без него мне здесь больше делать нечего. То есть без мужа Ритермана. Ни дети, ни многочисленные внуки — у Ксении к тому времени было двое детей, у Александра по одному от первого и третьего браков — ее, даму светскую и независимую, никогда специально не интересовали.

Белла была удивительной женщиной той породы, что нынче совершенно перевелась. Я знал еще только двух таких, у каждой было по пять-шесть мужей: высших чинов партийцы, дипломаты-шпионы, знатные энкаведешники, прославленные кинорежиссеры. Плоско было бы сказать, что все они были роковыми красавицами, скорее — профессиональными подругами самых видных и удачливых мужских особей империи, естественным путем переходившие из рук в руки. Подобно тому, как есть же профессиональные жены писателей, раз в пять-шесть лет перекочевывающие из одной квартиры в Лаврушинском в другую, с одной переделкинской дачи переезжающие на соседнюю, — рано или поздно они оседают ввиду понятных возрастных обстоятельств, становясь примерными вдовами, чтящими память и разбирающими архив. Да что жены, есть великолепная порода профессиональных вдов, а обзавестись заблаговременно приличной вдовой важное дело для любого человека творческой профессии.

У каждой такой женщины какой-нибудь один муж был непременно любимым и занимал в матримониальном списке заветное место. Но не всем везло так, как Белле — любимым у нее оказался последний по счету муж, хоть и был ревнивец моложе ее на десять лет, все годы брака остававшийся от нее без памяти и обещавший состояться значительным ученым. Здесь уже то показательно, что от предыдущих мужей у нее никаких детей не было, а от этого целых двое. В обиходе биографов и записных воспоминателей это называется обрести, наконец, свое счастье.

Я знал эту семью, поскольку смолоду был знаком с Саней, он тоже учился в нашей математической школе, классом старше, к тому же наши отцы были хорошо знакомы. Я в юности даже безуспешно пытался ухаживать за его сестрой Ксюшей, чьи плечи — материнские, считалось в семье — никого не могли оставить равнодушным. Но Ксения как-то впопыхах и не вовремя с моей тогдашней точки зрения выскочила замуж за своего однокурсника по биофаку, у которого папа был что-то там полковником в Генеральном штабе. И мы с Саней, как и другие члены нашей компании по посещению отдельных номеров в Сандунах с непременно следовавшим затем преферансом по маленькой, дружно сочли этот брак мезальянсом.

Впрочем, Саня не пошел по естественнонаучной стезе, но выбрал карьеру кинематографиста. В этом была повинна Белла — он с детства называл мать по ее настоянию именно так, Белла, тогда как младшая Ксения все-таки мама. Белла была некогда испанской переводчицей, — выучила испанский, когда рука об руку с одним из мужей защищала республиканский Мадрид, — подвизалась синхронисткой, водила маленького сына на закрытые просмотры в Дом кино и поддерживала дружбу с приятелем того самого мужа Карлосом Саурой, кем-то в роде испанского Бондарчука. Любила она и театр, и на всяком прогоне на публике очередной постановки Виктюка можно было увидеть ее, мирно дремлющую в первом ряду. Однажды мы столкнулись с ней в театральном фойе, здесь был и Саня, увидев меня, он крикнул сейчас вернусь. Пошел звать свою новую жену, сейчас будет перед вами хвастаться, объяснила мне его мать. Новая жена действительно явилась, звали ее нежно — Тая, молоденькая и очень хорошенькая актриса из Минска, с которой потом в Америку Саня и укатил. Впрочем, Белла довольно скептически относилась к достижением сына на ниве искусства экрана, хотя он после ВГИКа снял на родине популярный детский сериал, а на деньги американского продюсера — довольно дикий по невежеству триллер из жизни русского средневековья со своей белорусской женой и Стивеном Сигалом в главных ролях. Нет, мы с Волей не в восторге, трезво сказала мне Белла после просмотра — Волей она называла своего мужа, носившего полное имя Вольдемар Владимирович.

Была Белла до старости и отчаянной путешественницей, мой отец рассказывал как-то, что однажды при пересадке в Льеже — он направлялся из Брюсселя в Москву — на мокром пустом перроне увидел маленькую одинокую фигуру пожилой дамы при огромной груде чемоданов, и это была она, а ведь ей тогда шло к восьмидесяти. За всем тем она успевала быть верной женой и стойкой хозяйкой, держать в отменном порядке оба дома — вторая квартира у них была в ученом городке Пущино, окнами на Оку, на заповедник с зубрами на противоположном берегу. И сопровождала мужа на все научные конференции, куда того приглашали. Казалось, при такой энергии, при таком не иссякающем жизнелюбии мысль добровольно уйти из жизни не должна была приходить ей в голову, хоть и была она, конечно, вполне самурайского характера.

Саня оставил свою жену Таисию в Голливуде, где, впрочем, ни он, ни она работы пока не нашли, но предпочитали обретаться именно там, поближе к американскому кинопроцессу, надеясь на нечаянное везение, и прилетел хоронить мать. На похороны он меня не позвал, я понимаю его, неприятно оказаться в центре такого скандала: кажется, он стеснялся экстравагантного материнского конца, породившего, конечно, в Москве много пересудов. И позвонил лишь, когда все было кончено. Ему предстояло еще проваландаться на родине пару недель, речь шла об оформлении наследства, и мы решили по старинке отправиться в Сандуны, а потом пообедать в Узбекистане, как когда-то. Мы попарились, попили пива в предбаннике, вспоминая былые дни и общих девиц, он хвастал, что вот-вот запустится на одной из Голливудских студий с лентой по собственному сценарию, носившему рабочее название Пистолет, но тему семейных дел тщательно обходил. И только за столом ресторана, когда под салат из редьки с бараньим жиром и лагман с домашней лапшой мы прикончили вторую бутылку и заказали еще, он вдруг сказал что-то в том духе, что матушка перед смертью задала ему загадку. И прибавил не без раздражения ну, ты же ее знаешь, употребив по привычке настоящее время. И лишь когда мы доедали плов под третью бутылку, запивая горячим зеленым чаем, он сказал:

— Понимаешь, после смерти отца мать нашла в кабинете, в тумбе его письменного стола, запас зубной пасты. Странно, да, что ты по этому поводу думаешь?

Я ничего не думал по этому поводу, и готов был отнести гигиеническую предусмотрительность академика на счет известных слабостей больших ученых, со странностями бытового поведения которых был знаком не понаслышке. Она сказала еще, помню, добавил Саня задумчиво, что только тогда поняла, как была перед ним виновата…

Саня Ритерман давно вернулся к осаде Голливуда, я стал забывать и его семейную драму, и его самого, хоть изредка мы обменивались шутливыми электронными письмами — все реже, впрочем. Но время от времени ни с того ни с сего я вспоминал наш разговор в узбекском заведении, пытаясь разгадать загадку, что задала своему сыну покойная Белла напоследок. Перед ним виновата, перед ним виновата, повторял я ее слова, удивляясь — она была образцовой и заботливой женой. Даже не женой — матерью. Я вдруг удивительно явственно вспомнил один непарадный ужин у них в квартире. За большим столом в столовой сидели гости, все друзья дома, чужих не было. Белла привычно вела стол, и время от времени обращалась к мужу ведь правда, Волик? Академик, осанки барственной, с чутким носатым профилем, сидел молча в своей кабинетной куртке и ничего не отвечал, лишь кивал едва приметно седой с проплешинами головой.