Чтение онлайн

* * *

– Время ужина. – Продолжила Тата. – Или утро у тебя от счастья? – Она прошла мимо него на кухню и заглянула в холодильник:

– Надо же, работает… – На крыше холодильника стояла початая бутылка коньяку, внутри лежало одно яблоко и кусочек сливочного масла, а в морозилке – классическая пачка пельменей.

– «Медвежье ушко» – ну, назовут же. Зато, – подумала дальше она, – конкурирующей фирмы нет. Ты вот что, сочинитель, – продолжила она вслух затормозившемуся хозяину, – подбери блокнот, дуй вниз, принеси, пожалуйста, из такси пакеты, да, и расплатись. Не переодевайся – так ты больше на мужа похож – чтоб таксист не подумал чего в мой целомудренный адрес.

– Какая предусмотрительная. А много наездила?

– А чёрт его знает, что он там накрутил, может рублей 500. – Закруткин хмыкнул, но послушно достал из куртки на вешалке кошелёк, переобулся и, не вызывая лифт, задумчиво потопал пешком. Расплатился, забрал два тяжёлых пакета – из одного нахально торчало горлышко «Киндзмараули». В течение получаса стараниями Таты ужин был готов – к удивлению Закруткина – и оказался вкусным. Закруткин для демонстрации широты своей натуры, но сознавая, что угощать пришедшую в гости девушку коньяком, тем более уже из початой бутылки, не очень хороший тон, тем не менее объявил:

– У меня ещё и коньяк есть… – Татьяна посмотрела на него:

– Ну, это понятно, уже заметила. Но это с горя, а у тебя радость. – После завершения трапезы и оприходования бутылки красного в противовес коньяку, Татьяна спросила:

– Что с горячей водой?

– Посуду сам вымою. – Сокрушённо ответил Закруткин.

– И это правильно, как сказал классик. Но я про душ – функционирует?

– Обижаешь …– Закруткин достал из шкафа большое банное полотенце.

– Нормалёк, а ты пока с посудой разбирайся. – Из ванной гостья вышла разрумяненная и завёрнутая ниже талии в полученное полотенце:

«И целомудренно и смело,

До чресл сияя наготой,

Цветёт божественное тело»,

как сказал поэт, а топлес Тата символически прикрывала ладошками:

– Что глаза таращишь? Халат на тебе, что мне было делать? – Неожиданно полотенцу пришла блажь или от высказанного «возмущения» оно свалилось без предупреждения:

«Только избранным пояс развяжется,

Окружающий чресла богинь»…

«Развязанная богиня» ойкнула и быстро (к сожалению Закруткина) подняла перед Закруткиным полотенце, как тореодор – красный плащ перед быком, открыв одновременно прелестную грудь – символ «образа любви». Надо признать, что это пикантное начало продолжилось утром кофе с известным коньяком, а предшествующий вечер, после красного вина, мытья посуды и душа, застал обоих в горизонтальном положении в одной постели. Сначала, правда, Закруткин свернулся калачиком на кухонной кушетке. Но когда среди ночи почувствовал рядом девичье тело и уже без полотенца, то из тесноты кушетки они вместе: она, крепко держа его за руку, а он, обняв её за юго-восточную часть спины, перекочевали босиком несколько метров в комнату на более просторную постель, где только что была Татьяна. Здесь Закруткин обнаружил, что мягкие полусферы нижнего бюста у Татьяны прохладные, и вспомнил, что в Англии существует закон, по которому муж имеет право развестись, если у жены холодные ноги. Татьяна, как бы почувствовав английскую дискриминацию, переложила руку Закруткина на свои верхние полусферы, которые оказались тёплыми.

– Надо же, как это у девушек… Надо будет спросить у Комдива, что по поводу Татьяны мог сказать Чиа Дао ду – Скороговоркой подумал Закруткин и блаженно вытянулся за спиной Татьяны. Проснулся он ранним утром, приоткрыл глаза – утро тоже только начиналось, и хотя кофе он ещё не пил, однако, обнаружил рядом, лежащую на спине, Татьяну. Шёпотом (чтоб не разбудить) он рассказал эротическую историю:

– Жена выставила на ночь мужа на кухонную кушетку. Через некоторое время тот просовывает голову в дверь спальни и убедительно просит: «Ну дай хоть одёжную щётку»…

Татьяна сквозь дрёму почувствовала Закруткина, уже проникшего в неё (о tempora o mores (лат.), и проснулась… В общем они и утром были счастливы.

Позже, из-за его впечатлительности, непредсказуемой, как прошедший ливень, событие стало прообразом сочинения о женском и мужском, под названием: «Футболист» (которое он пока воздержался отдавать в альманах «Сермяжной правды», но мы к нему ещё вернёмся). А Тата? Да. Они учились в первом и втором классах той самой, знаменитой школе № 18: он, она и Славка Бойко. У последнего Закруткин был как-то на дне рождения вместе с другими ребятишками и запомнил большую бутылку сидра и миловидную светловолосую маму Славки. Часто после занятий в школе мальчишки подбегали сзади к девчонкам, которые нравились, и своим портфелем выбивали портфели из их рук. В ответ получали благодарность, похожую на меморандум: – Дурак. – Но «дураки» с сознанием исполненного мужского долга с достоинством следовали мимо осчастливленных их вниманием девчонок или убегали, если те готовы были «отмстить неразумным хазарам». Да, так вот, однажды оба второклассника направились к Тане домой, чтоб пригласить погулять (оба ей симпатизировали). Мама девочки снарядила её, выдала ухажёрам санки (дело было зимой), и напутствовала, имея в виду приближающиеся сумерки и мороз:

– Недолго и недалеко… – Ухажёры усадили подружку в санки у дома и помчались по улице в сторону двойной Московской – «двойной» потому, что посредине пролегали железнодорожные рельсы, а параллельно с двух сторон – шоссе. И вот эти два второклассных (в прямом и переносном смыслах) балбеса разогнали санки с Татой поперёк Московской, минули первое шоссе, железную дорогу и выкатились к параллельному шоссе, по которому как раз ехала полуторка. «Кони» испугались и бросили верёвку, за которую тащили санки, а сами встали, как вкопанные, устремив глаза к возможному. Санки вместе с девочкой внеслись в шоссе… Видно бог иногда существует, а к шоссе был ещё ускоряющий спуск, и девчушка на санках успела таки проскочить дорогу перед машиной. Что было потом Закруткин не помнил, также как не слышал тёплые, добрые слова шофёра, которые у водителей в экстренных случаях рождаются. Да уж. Было и ещё одно происшествие. Он как-то с сослуживцами проектного, где с удовольствием работал, расположился в ресторане при гостинице «Октябрь» (тогда это было до теперешних капиталистических азартных игр вместо еды и питья и сурового вратаря, который на вопрос: – А пообедать?.. – махнул, ощетинившись, рукой в соседнюю забегаловку). Сидели, как обычно: выпивали, разговаривали, слушали ресторанный оркестр, без поползновения к танцам – Закруткин так никогда и не освоил эту замечательную и эротическую возможность без последствий обнять представительницу противоположного пола. Вдруг (как это бывает в плохих романах) она тронула его за плечо (был «белый танец») – это оказалась Татьяна, всё такая же стройная и красивая, как прежде. Когда они сделали несколько па, Татьяна, разглядывая его отрешённую физиономию, с надеждой спросила:

– Закруткин, ты что, не узнаёшь меня?..

– Ну что ты, Тань, спрашиваешь о невозможном, как можно забыть зиму, санки, тебя на них перед ехавшей полуторкой и нас со Славкой – двухклассных идиотов, чуть не угробивших тебя, не дав охмурить будущего мужа. А вот нашу «первую любовь» в детском саду не помнишь уже ты.

Эти поэмы о несбывшемся в детском саду и в вагоне – уже рассказаны, теперь – о семье, в которой родился Закруткин.

У родителей было трое мальчишек, и все они родились в какой-то памятный день: старший, Лев – 10 ноября (будущий День милиции), средний, Борис – 5 декабря (День сталинской Конституции) и младший, как его прозвали братья: Закруткин (возможно из-за завихрения волос надо лбом, а может быть в связи с неугомонностью, а может по версии мамы, которая рассказывала, что нашла его на острове, где корова зализывала ему указанное «завихрение) – 8 Марта.