Чтение онлайн

– Подарить, говорю, парашют-то?

– Да нет, дяденька, не возьму. Это же казенная вещь.

– Спишем, - сказал Родион.
– Ему уже пора. Чиненый-перечиненый, да еще ты его топором порубила.

– Я нечаянно, дяденька.

– Слышь, тетенька, а сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

– Да?
– удивился Родион.
– Сразу-то я подумал, что вы парнишка.

Он снова засмеялся, радуясь всему, и она улыбнулась. Зубы у нее были ровные и белые, как у барышни на коробке от зубного порошка. И смеялась она по-своему - тихо, будто затаивая смех для себя.

Родиону надо было срочно согреться. Он вскочил, стал прыгать и приседать, вырвал из мягкой земли добрую березку с корнем, раскачал еще одну и тоже выворотил.

– А я думала, вы дяденька!
– весело сказала она.

– Дяденьки у нас не прыгают.

– Почему?

– Отпрыгали свое.

– И на пенсию?

– Кто куда.

– А вы в это бучило зачем?
– поинтересовалась она.
– Чтоб помягче?

Интересная была у нее манера. Она мгновенье думала, прежде чем сказать первое слово, и губы у нее чуть заметно шевелились, будто она уже начала говорить про себя. Потом неспешно и мягко тянула слова - так все говорили в Жигановском районе.

Родион не раз встречал на пожарах деревенских девчат. Они мнутся в разговоре, стесняются неизвестно чего, а эта совсем другая. Форменная бритва. Молчит вот сейчас, ждет ответа, а видать, уже настороже, чтоб тут же резануть. "Чтоб помягче?" Родион не стал отвечать на последний вопрос ясно, что он был с подначкой. Огляделся вокруг, спросил:

– Как зовут?

– Бураном.

– Кого?

– Как кого?
– Она кивнула на кусты.
– Шалаву эту.

– Да я не про коня, - сказал он.
– Вас как зовут?

– Так бы и спрашивали... Пина.

– Что?
– не понял Родион.

– Агриппина. А что?

– Ничего. А меня Родион. Давно горит?

– Давно!
– махнула она рукой.
– Мы всем колхозом пробовали гасить, да только отец слег с той работы.

– Про какой колхоз вы говорите?

– Да про семью нашу.

Родион прислушался. За лесом низко шел самолет - взрывчатку, наверно, сбрасывал. Сейчас Платоныч совсем опростает машину, даст еще один круг, пересчитает ребят и, чтоб все сразу сориентировались, уйдет в сторону пожара. А у них тут начнется.

– От чего загорелось?
– спросил Родион.

– Кто его знает! Шатались тут какие-то, с бороденками - не то руду искали, не то карту снимали. Больше никого не было...

– Ну, пойдемте, Пина, - сказал Родион, поднимаясь.

– А у нас баня еще теплая со вчерашнего.

– Ну? Вот это дело!
– Он посмотрел на ее странную одежду, на большие сапоги и усмехнулся: - Пина...

– На себя-то гляньте!

– А что?

– Чудище болотное, - засмеялась Пина.
– Леший! Здоровый да грязный, тьфу!

На кордоне Родион сразу же полез в баню, а Пина, собрав ему для смены кое-какую отцовскую одежонку, поехала предупредить команду. Она вернулась, когда распаренный Родион, обжигаясь, пил чай в горнице. Отец с лежанки что-то рассказывал ему, а ребятишки, окружившие стол плотным кольцом, безмолвно и жадно разглядывали гостя.

– В порядке там?
– спросил Родион, посматривая в окна.

– Вы нехороший человек, - неожиданно сказала Пина. Раздвинув сестренок и братишек, она тоже налила себе чаю.
– Очень нехороший! Хитрый.

– Агриппина!
– приподнялся отец.
– Цыть!

– А что такое?
– Родион раскрыл на нее глаза.

– Я им сказала, что ваш приятель в бане, а они переглянулись и говорят: "Понятно". Я сказала, что вы чуть не утопли в болоте, а они опять смотрят друг на друга, перемигиваются. "Ясно", - говорят. А сознайтесь, вы нарочно в болото?

– Что за чушь!

– Они рассказывают, что вы хитрый, как змей. Специально в бучило залезли, чтоб я вас тащила.

– Агриппина!
– грозно закричал отец.
– Замолкни!

– Ну и трепачи!
– Родион крутнул головой, вглядываясь в девушку. Серые глаза ее были преувеличенно серьезны, а влажные полуоткрытые губы таили неуловимую улыбку.
– Далеко они?

– У ручья. Вещи стаскали, костер наладили.

– Вы им сказали, что через болото огонь не пройдет?

– А как же! Мы и так знали, говорят. И велели гнать вас отсюда. Говорят, что вы после бани по два самовара выпиваете.

– Вырву я тебе язык, Агриппина!
– застонал отец.

– Обопьетесь, а потом лежите, - продолжала Пина.
– А тайга горит...

– Вот черти!
– изумился Родион.
– Ну и черти...

Пина вышла, а мать сказала нараспев:

– Ты уж не серчай на нее, милый человек! Это она такая перед тобой. Злится, что поздно прилетели. Ведь о пожаре-то мы давно уже сообщили...

– Язва она! Неизлечимая!
– закряхтел на лавке отец.
– Идейная! Пилит меня, что газеты выписываю, а не читаю. Это отца-то! И заполошная, вроде меня, когда я не больной. Последнюю неделю, как я слег, просеку рубит по приверхе. Я говорю, все равно одной не остановить пожар-то, а она только сопит. Смирная приходит, куда и вредность ее девается. Поест и спать.

– Она ведь у нас ученая, - всхлипнула мать.
– Десятилетку закончила в Гиренске, хотела дальше учиться, да разве сейчас куда попадешь...

– В интернате она такая и сделалась, языкатая да уросливая, - ласково сказал отец.
– А если еще до диплома доучится, что с нее будет? Ух и язва! Такое иной раз отчубучит...

Родион попрощался. В сенцах мать его догнала, сунула узелок с теплыми шаньгами и шепотом, со слезой в голосе попросила:

– Милый человек, ты уж не серчай на Пинку-то.