Чтение онлайн

– Ну что ж, – сказал Левант, – сорвем куртаж с Манташева и Чермоева, две-три сотняшки тысяч нам перепадет, марай себе на здоровье бумагу, мансарду тебе подыщу. Мне тоже надоели наши авантюры, – тревог много, ночи не спишь, а где они, эти миллионы? Я тоже, пожалуй, от дел отойду, право, ей-богу, отойду.

Хаджет Лаше рассмеялся, подошел к столу и похлопал Леванта ладонью по шее так, что у того отдалось в ушах.

– Не старайся, Александр, меня не перехитришь. Мои дела далеко не плохи, далеко не так плохи. Видишь ли, в жизни нужно делать время от времени крутые повороты, – руль направо, руль налево, но всегда вперед… А кроме того, только то делать, к чему влечет страсть…

Он отомкнул ключиком замок портфеля и осторожно вынул пачку писем и фотографии. Освободил от грязной посуды место на столе.

– Теперь слушай внимательно… Завтра ты выедешь в Лондон с Налымовым. Я с вами не поеду, – на это есть причины. Я навел о нем справки в военном министерстве и в Интеллиженс Сервис, сведения благоприятны. Сегодня же закажешь ему приличные визитные карточки. Он одет? Нужны визитки и фрак.

– Достанем…

– Будет лучше, если вы встретитесь с самим Детердингом, но можно взять в оборот и секретаря. Разговаривать, конечно, должен Налымов. Пусть начнет с борьбы за Петроград, – это ключ ко всей России. Колчак и Деникин отрезывают большевиков от угля, хлеба, нефти, моря и так далее, но смертельный удар им наносит генерал Юденич. Понятно? Затем вы начнете козырять мной… Я ближайший друг, советник и помощник генерала Юденича. А Юденич – это герой и военный гений… (Левант изумленно заморгал.) Я организовал в Стокгольме политический центр из европейских дипломатов и журналистов для моральной поддержки северо-западной армии. Наш центр связан с Парижем… Налымов может показать невзначай вот эти фотографии.

Надев роговое пенсне, Хаджет Лаше отобрал из пачки два снимка. На одном были сняты – спускающиеся с какой-то лестницы Хаджет Лаше, в черкеске, при кинжале, и на шаг позади низенький, плотный, с висячими усами, хмуро скосившийся из-под огромного козырька фуражки генерал Юденич. На другой фотографии – Хаджет Лаше (широко улыбающийся) у подъезда гостиницы среди каких-то разноплеменных молодых людей в мягких шляпах и дорогих пальто, все они также смеялись чему-то перед объективом.

– Достоверные фотографии? – спросил Левант.

– Идиот, они же были напечатаны в журнале. Затем – четыре письма генерала Юденича ко мне. Это, как ты и сам понимаешь, липа, но первоклассная, работа моего нового помощника, Эттингера – концертмейстера Мариинского театра. Я подобрал его в Гельсингфорсе, – он ходил по кафе и показывал фокусы: разувался, ногой брал карандаш и писал справа налево любой автограф. Клад, а не человек.

– У тебя широкие планы?

– Как всегда… Если бы мне на этот раз по-настоящему повезло… Ого! с моими планами… Я пасынок счастья, Александр. Какому-нибудь ишаку Манташеву везет, – принц… Мы же вот ломаем голову, как его обогатить. Да, друг мой, от рождения нужно быть вымазанным медом, чтобы к тебе липли деньги… А впрочем, я слишком артист, меня больше увлекает сама игра, чем деньги… С Манташевым я бы не поменялся.

– Ну, заливай кому-нибудь другому.

– Друг мой, – со спокойной ясностью сказал Хаджет Лаше, – ты настолько сложившийся тип бандита, притом мелкого и унылого, что тебе непонятны взрывы фантазии. Ладно, теперь вот еще что: Детердинг после ваших объяснений несомненно примет вас за дешевых авантюристов. Налымов должен блестяще опровергнуть такое подозрение. (Он вынул из портфеля еще два письма и пачку газет – стокгольмское «Эхо России».) Вот письмо в редакцию, – полномочия для сбора денег на издание антибольшевистского «Эха России», здесь подписи двух великих князей, кроме того – сенаторов, графов, баронов, фрейлин и прочие. Тоже работа Эттингера. Убедительно, как выстрел в лоб, и безопасно: здесь одни покойники… Детердинг должен понять, почему вы, не имея никакого касательства к нефти, хлопочете о продаже нефтяных земель: вы договорились с Манташевым и Чермоевым о крупном взносе в пользу «Эха России».

Левант внимательно прочел письма, сделал пометки в записной книжке.

– Теперь – какие твои распоряжения насчет дачи?

– Ликвидировать. Через неделю девки должны выехать в Стокгольм.

– Хотя бы приблизительно можешь ты посвятить меня в стокгольмские планы, Хаджет?

– Видишь ли, мой друг, это уже высокая политика, тут начинаются вещи особо секретные.

– Ах, вот как… Значит, я остаюсь в Париже?

– В Стокгольме мне нужны люди только со звонкими фамилиями. Жулья и бандитов и там достаточно.

– Ну, ладно… Я когда-нибудь все-таки обижусь, Хаджет… Теперь объясни – почему ты так мало придаешь значения нефтяным делам?

– Двух таких дураков, как Чермоев и Манташев, тебе вряд ли еще придется подколоть. Афера случайная. Нефтяники сами скоро узнают дорогу к Детердингу.

– Да, ты прав, конечно… Что ж… идем, заснем на часок.

Наверху, у запертой двери в комнату Веры Юрьевны, Хаджет остановился, подманил пальцем Леванта, и вся ухмыляющаяся, зубастая маска его заходила ходуном.

– Эта длинная красивая женщина, как ее… Вера…

– Ну да, Хаджет, эта та самая, константинопольская.

– Вот память, подумай. Ну, конечно. Очень хорошо, очень кстати.

Однопалубный широкий пароход покачивало подводной зыбью. Утонули зеленые французские берега, и в беловатом полутумане-полумгле висело большое солнце над Ламаншем.

Левант и Налымов, разговаривая вполголоса, лежали в парусиновых креслах на палубе. Василий Алексеевич был трезв, в петлице серого костюма краснела розетка Легиона. Левант чрезвычайно удивился, узнав, что орден у Налымова не липовый (пожалован в 1916 году после кровопролитного наступления русского экспедиционного корпуса). От приятной погоды и хорошего завтрака Левант впал в благодушие, – положил руку на колено Василия Алексеевича.

– Вот что значит – аристократ, вас и не узнать, голубчик. А помните, каким явились к Фукьецу, – прямо собиратель окурков. Знаете, жалко, что мы с вами раньше не встречались.

– Если бы мы встретились в Петрограде, я приказал бы лакею вывести вас вон, – ответил Налымов, щурясь на солнце, – а встретились бы на фронте, приказал бы вас повесить, тоже наверно.

Левант громко, искренне рассмеялся. Закурили сигары. Мимо кресел прошли румяный старик с прямыми пушистыми усами, в шотландском пледе на плечах, и длинный англичанин, державший за шнурок слишком маленькую по голове шляпу. Остановились у борта. С приятным смешком старик говорил (по-английски):

– Современники, стоящие слишком близко к событиям, никогда не видят их истинных масштабов. Только историческая наука вносит поправку в оценку современников…

– Так, так, – кивая шляпой, подтверждал англичанин и глядел на проступающий сквозь солнечную мглу меловой берег Англии.

– Революция – взрыв недовольства народных масс, доведенных до известного предела лишений и страдания. Оставим на время моральную оценку. Революция опрокидывает причины, порождающие недовольство. Опрокидывает, но никогда сама как таковая не становится творящей силой… Мирабо, Дантон, Робеспьер были только разрушителями…