Эммануэль
Шрифт:
– Ты соображаешь, о чем говоришь? – внезапно ощетинилась Эммануэль.
– Анна-Мария права: сейчас самое время заняться тобою.
И она подняла голос до тона приказа.
– Что ты тут делаешь со своими этими одежками?
Ну-ка, живо раздевайся!
– Но зачем же шокировать нашу гостью…
– Ничего подобного, – молодая итальянка окончательно привела Эммануэль в изумление, – совсем наоборот.
– Ах, вот как! – и Мари-Анж сделала подчеркнуто изысканный реверанс.
В мгновенье ока оказавшись совершенно голой, она стала вертеться в разные стороны перед старшими.
– Итак, я вам нравлюсь?
– О, еще бы! – сказала Анна-Мария. – Мне хочется, чтобы вы мне позировали. Вот закончила бы портрет Эммануэль и взялась бы за вашу скульптуру.
– Из какого же материала?
– Пока еще не знаю. Что-нибудь мягкое на ощупь.
– Вот каким образом Анна-Мария хочет узнать нравы острова Сафо, засмеялась Эммануэль, – с помощью медиума из мрамора.
– Мне это нравится, – протянула Мари-Анж. – Я люблю людей, ласкающих мою статую.
– Иди сюда, – сказала Эммануэль, – дай мне попробовать твои сосочки.
Мари-Анж немедленно послушалась, и Эммануэль стала обеими руками растирать ее груди, искоса поглядывая на Анну-Марию. Итальянка при виде этого зрелища и бровью не повела.
– Я вам, наверное, кажусь отвратительной? – спросила Эммануэль. Анна-Мария изобразила полнейшую невинность:
– Разве я могла бы лепить портрет этого чуда, если бы мне нельзя было делать то, что сейчас делаете вы.
– Все зависит от намерений, – сердито буркнула Эммануэль. Анна-Мария рассмеялась:
– Что за мир, в котором считается преступлением прикосновение к груди этой ожившей Танагры?
– А почему же вы не прикасаетесь к моей? А?
Анна-Мария ничего не ответила. Эммануэль решила двинуться дальше:
– А что вы теперь скажете?
Она запустила палец между бедер Мари-Анж, прямо к нежному, цвета полярной рыси, пушку. Анна-Мария осталась неподвижной, она не произнесла ни слова, но Мари-Анж пискнула:
– Щекотно! Хватит, ты не знаешь, как это делается.
Огорчение, сильное, как боль, охватило душу Эммануэль. Изо всех сил пыталась она подавить в себе это чувство. «Дура я, – сказала она себе, – это все моя суета, торопливость. Нет… Это еще хуже». И она вспомнила свое страстное влечение к Би. Почему, почему, спрашивала себя Эммануэль почти в бешенстве. И вдруг этого горького чувства как не бывало – вместо него пришло совсем другое. Нет, просто Мари-Анж еще не готова к этому, как и я в свое время. Но час настанет, и она поймет, для чего мы с ней созданы.
Она улыбнулась своей подружке, словно только что получила самый нежный поцелуй.
– Ты права. Мы будем любить друг друга, когда нам этого захочется. Не сейчас. Сейчас не та атмосфера.
Она обернулась и поймала на лице Анны-Марии выражение, столь быстро промелькнувшее, что Эммануэль подумала, не показалось ли ей: словно юная художница была разочарована, словно она ожидала другого развития событий. Эммануэль несколько ободрилась.
Мари-Анж сделала движение, чтобы поднять с пола свою одежду.
– Нет, останься так, – попросила Эммануэль. Если она согласится, подумала Эммануэль, значит, она меня любит… Мари-Анж снова отбросила одежду.
О, жизнь прекрасна!
– Пройдемте на террасу, – предложила Анна-Мария.
– Послушай, будь так добра, – обратилась Эммануэль к Мари-Анж, – попроси, чтобы нам принесли чаю.
Мари-Анж улыбнулась и отправилась на кухню.
– Ничего плохого, если Мари-Анж обнажена в нашем обществе, но посылать девицу в голом виде к слугам – это уже извращение, – неодобрительно сказала Анна-Мария.
– Вы ничего не понимаете, – возразила Эммануэль, – голая девушка в ванной – это безделица, не имеющая никакой ценности, но голая девушка на кухне – это уже совсем другое дело.
– Вы имеете в виду ценность эротическую? Но эротика не критерий добра и зла. Тело Мари-Анж имеет общечеловеческую ценность, тело прелестной тринадцатилетней девушки. И для эстетики безразлично, вызывает ли это тело сексуальные эмоции.
– Но это как раз и говорит о том, что художники вероломны. Если они пишут и лепят обнаженную натуру охотнее, чем натюрморты, это ведь не потому, что искусство не сексуально. Это как раз потому, что и они сами, и те, кто будет потом любоваться их творениями, выбрали именно эту, сексуальную дорогу. Их намерения совершенно очевидны. Когда же они снова успокаиваются, вот тогда они изображают груду яблок на столе. Каких еще доказательств вы хотите?
И, не давая времени прервать свое диалектическое рассуждение, тут же продолжила:
– И не пытайтесь вы, маленькая лицемерка, стыдливо прикрываться вуалью. Я вижу, как возбуждает вас тело Мари-Анж!
– Да это абсурд! Мари-Анж совсем на меня не действует таким образом. Хотя бы потому…
Анна-Мария осеклась на полуслове, словно досадуя на себя за что-то. Эммануэль буквально прыгнула к ней, обхватила ее за шею и, глядя ей в глаза, засмеялась:
– Хотя бы потому, что есть я? Вы не можете писать меня обнаженной, потому что боитесь за себя, боитесь, что все ваши принципы полетят в тартарары. Разве не так?
– Нет, нет, уверяю вас. Скорее наоборот.
– Наоборот? Что это значит? Ну-ка, объясните, пожалуйста.
Анна-Мария была в столь явном затруднении, что, глядя на нее, Эммануэль подумала: а не поцеловать эти прелестные надутые губки, чтобы они улыбнулись? Но как раз именно в этот момент вернулась Мари-Анж.
– Вы просто не хотите понять, Эммануэль, – собралась с духом Анна-Мария, это не вопрос добродетели или порока. Вы любите женщин, и вам кажется, что все должны быть такими же. Но вы ошибаетесь: большинство из нас выбрало другой путь.
– Тогда почему же вы не хотите попробовать это на вкус! – воскликнула Эммануэль. – За всю жизнь вы без всяких затруднений научились разным вещам, а от этого почему-то убегаете. С тех пор, как я себя помню, я видела много девушек, очень неплохо забавлявшихся друг с дружкой.
– Потому что ты научила их этому? – спросила Мари-Анж, удобно расположившись во всей своей наготе на широких подушках дивана и разглядывая иллюстрированный журнал.
– Нет, просто случай научил их этому. Неважно, какой случай, но почему бы в один прекрасный день женщине не захотеть испытать любовь другой женщины? Хотя бы из любопытства, раз нет другой причины.