Эпидемия
Шрифт:
— Кто вы? — спросил черноволосый.
— Я — доктор, — ласково ответил Островский. По его глубокому убеждению, одно это слово способно помочь. — Меня зовут Владимир Николаевич. Как вы себя чувствуете?
Он взял руку больного и ущипнул кожу на предплечье. Складка, появившаяся от щипка, долго не расправлялась.
— Вам нужно больше пить. Вы теряете много жидкости.
Мужчина молчал, и Островский подумал, что он находится в полузабытье, едва осознает, где он и что с ним происходит.
— Мне конец, — прохрипел мужчина. — Я не хотел… Я думал, что прибор поможет…
Эти слова только укрепили Островского в его подозрениях.
«Он совсем плох. Надо проводить интенсивную терапию. В боксе — не самый лучший вариант, но…» Мужчина словно читал его мысли.
— Не надо никого звать, — сказал он. В горле раздалось звонкое бульканье, и мужчина перекатился набок, выплюнув изо рта порцию горячей дымящейся крови.
Островский решительно направился к выходу, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, но мужчина внезапно сказал таким твердым голосом, что старик замер на месте.
— Не выходите отсюда! Нельзя!
— Что вы сказали?
Кривая ухмылка исказила лицо черноволосого.
— Я знаю, о чем вы думаете… ГЛПС? Ха… — он вытер губы тыльной стороной кисти. — Все гораздо хуже!
Некоторое время он молчал, пытаясь поудобнее устроиться на подушках. Затем вытянул руку, показывая на табурет рядом с кроватью.
— Присядьте… Владимир Николаевич.
«В конце концов, я в маске… Здесь ультрафиолет…» — решил Островский и после недолгого колебания сел на табурет. Но больше всего его поразило то, что пациент назвал диагноз, пришедший ему в голову минутой раньше.
— Вы — врач? — спросил Островский.
— Это не геморрагическая лихорадка.
— Тогда что?
Мужчина судорожно сглотнул («собственную кровь», — догадался Островский); от этого движения розовые слезы снова потекли по его щекам.
— Сапожник сам сделал для себя сапоги, — сказал он. — Ну, и что хорошего из этого получилось?
— Алексей… — Островский быстро глянул на обложку серой картонной папки. — Викторович. Вы уверены, что… адекватно оцениваете происходящее?
— Мозги еще не отлетели, — медленно выговорил Ремизов. — Хотя… Судя по всему, у меня начался геморрагический отек легких… Видите кровь?
Островский кивнул.
— Значит, и мозги потихоньку превращаются в малиновое желе… Удивительно, что я еще соображаю.
Доктор сделал движение, собираясь подняться.
— Не уходите, — с мольбой сказал мужчина. — Я умираю… — он закрыл глаза. Повисла пауза.
Островский понимал, что все это выглядит по меньшей мере странно: он сидит у постели умирающего и даже не пытается ему помочь. Но еще более странным было то, что больной сам запрещал делать это.
— Я немного боюсь… — сказал мужчина. — Не оставляйте меня одного.
Островский всем своим грузным телом подался вперед и пожал мужчине руку.
— Ну что вы, голубчик, ей-богу! Все будет хорошо. Я сейчас…
Черноволосый резко открыл глаза и поймал Островского за запястье.
— Вы не уйдете. Если уж вошли, теперь этого делать нельзя. Послушайте меня внимательно, у нас очень мало времени.
Он стал рассказывать, и чем дальше он рассказывал, тем больше старик недоумевал и сам не знал, верить ли тому, что он слышит.
Вернувшись с результатами анализов, Алена заглянула через стеклянные двери и была поражена увиденной картиной: Островский сидел рядом с больным и очень внимательно его слушал.
Он не делал никаких записей в истории, только кивал, соглашаясь с чем-то.
Алена нажала кнопку переговорного устройства.
— Владимир Николаевич!
Островский вздрогнул и обернулся. Он подскочил к микрофону, установленному в боксе:
— Оставь бланки на столике в тамбуре и сейчас же выходи! Не вздумай заходить сюда!
— Как скажете, — с удивлением сказала Алена и сделала, как велел заведующий.
Островский дождался, когда она снова оказалась в коридоре, затем быстро вышел, схватил бланки анализов и вернулся в бокс.
— Ну, и что там? — спросил мужчина. Черные волосы намокли от пота и облепили его бледное лицо. — Вы все еще хотите найти увеличение количества эритроцитов и незначительный лейкоцитоз?
— Признаться, да. Но здесь — все наоборот. Лейкопения, эозинопения и нейтропения. Все как при гриппе.
— Да это и есть грипп, — усмехнулся умирающий. — А-Эр-Си-66, собственной персоной. Неужели вы до сих пор мне не верите?
— Увы, приходится верить. И что я теперь должен делать? Вы многих успели заразить?
— Не думаю. Катаральные симптомы до сегодняшнего утра были выражены не очень четко… Я не так уж и много чихал…
— А сегодня… — начал Островский.
Мужчина перебил:
— Вы уже инфицированы. Но вирус пока в неактивной форме. Вы инфицированы, но еще не больны. И не заболеете, если…
Черноволосый закашлялся, извергая алую пенящуюся мокроту.
Островский не понимал, что ему делать. Голова шла кругом, и он уже не знал, за что хвататься. С одной стороны, он должен был выполнять свой долг. Но с другой… Учитывая то, что сказал этот пациент…
Как ему не хватало сейчас доброго совета!
Островский вышел в тамбур, достал из кармана мобильный телефон и набрал домашний номер Гарина.
— Андрей Дмитриевич! Голубчик! Господи, как же я рад вас слышать! Скажите честно, с вами все в порядке?
— Более или менее, — ответил Гарин. — Спасибо за беспокойство.
— Ой, ну слава Богу! Простите старика, что не позвонил раньше. Не поверите — ни минуты свободной не было! Вы помните Ремизова? Который с лихорадкой неустановленной природы?