Эпиталама
Шрифт:
Эснер встал, поднялся на одну ступеньку и сел возле Берты.
— Ее видно, только когда я закрываю глаза, — сказала Берта, трогая пальцем веко.
— Покажите.
Очень осторожно, кончиками пальцев, почти не касаясь ее, от отвел руку Берты, но она заметила его смущенный взгляд.
Он слегка отстранился от нее и сказал естественным тоном:
— Великое это все-таки чудо — быть живым! Вы вот задумывались когда-нибудь о жизни сельди? Сначала она рискует быть съеденной своими же родителями…
Берта заметила, что пары стали покидать насиженные ими ступеньки.
— Нам лучше вернуться в гостиную.
— Где же вы были? Тут сейчас решили организовать поездку в Бруаж, — сказал Андре, подходя к Берте. — Госпожа де Грансень, оказывается, никогда там не была.
Эснер взглянул на Берту.
— Неплохая идея. Как вы считаете? — спросил он.
— Только это очень далеко! — говорила госпожа Дюкроке, стоя в группе оживленно говорящих людей. — Выезжать надо будет на рассвете.
Эснер приблизился к госпоже Дюкроке и с внезапной любезностью предложил:
— Двух человек я могу взять в свою машину!
Затем он возвратился к Берте.
— Похоже, поездка действительно состоится, — сказал он. — Одно место в моей машине ваше.
И с появившейся дерзостью вдруг добавил:
— Чтобы видеть вас целый день рядом с собой.
— Кажется, решено съездить в Бруаж, — сказала Берта, резко поворачиваясь к Мари-Луизе и все еще улыбаясь кокетливой улыбкой, предназначенной Эснеру.
Ее спросили о муже и о ребенке.
— У Альбера все в порядке. Он очень занят. В конце месяца он навестит меня. Малышка ведет себя хорошо. Жизнь в деревне пошла ей на пользу.
В громком шуме голосов она отвечала на вопросы, подходя то к одному, то к другому, и на лице ее застыло неопределенное счастливое выражение, как после смутного сна, в котором ничто уже не имеет значения: ни этот мужчина, следящий за ней взглядом, ни ее собственная смелость, ни муж, о котором она говорит таким естественным тоном и который кажется ей какой-то далекой, как бы находящейся за пределами ее жизни реальностью.
К Берте подошел Андре и лукаво посмотрел на нее.
— Ехать решено во вторник, — проговорил он.
— Выбрали вторник, — подтвердил Лоран.
— Во вторник! — воскликнул Эснер.
Слово «вторник» доносилось до Берты со всех сторон и звучало для нее по-особенному, словно было наполнено скрытым смыслом и обозначало некую фатальную дату.
— Оденьтесь потеплее, — сказал господин Шоран, когда Берта закрепляла сзади вуаль. — Возвращаться будем в открытой коляске.
Он смотрел через оконные стекла веранды на яркие фонари экипажа Ландро и увидел, что его собственная коляска с открытым верхом только что остановилась перед домом. Он пошел и помог госпоже Авриль сесть в ее коляску, непрестанно дергавшуюся то вперед, то назад.
Берта протянула руку Эснеру; он стоял возле веранды во фраке и без шляпы.
— Во вторник. Вы мне обещали, — произнес он тихо.
— Я не знаю, — ответила с улыбкой Берта, грациозным движением прикрыв ноги полой белого плаща; она слегка склонила голову и прошла мимо господина Шорана.
Андре забрался на сиденье. Слуга открыл ворота. Возбужденные лошади устремились в очень темную дубовую аллею.
Воздух был теплый; над черными полями простиралось усеянное звездами небо; в лощине потянуло свежестью с болот; потом упряжка шагом одолела косогор, войдя в слой более сухого и теплого воздуха.
Берта спала крепким сном. «Войдите», — прокричала она, когда в дверь постучали во второй раз. Она открыла глаза, еще ни на что не глядя, и повернулась в постели, словно собиралась продолжать спать. «Закройте ставень», — сказала она горничной, снимавшей с кресла ее вечернее платье.
Берта пыталась вспомнить приснившийся ей приятный сон. Она была юной девушкой. Субиран взял ее за руку в саду в Фондбо, и она с улыбкой отвечала на его влюбленный взгляд. Она видела и Альбера, но он был ей безразличен.
Она спустила ноги с кровати и осталась сидеть на краю постели; сердце ее было наполнено ощущением молодой любви, которое она только что пережила вновь.
Она подумала: «Только в самой ранней молодости любишь с таким вот озорным воодушевлением. В молодости смеешься и улыбаешься как-то иначе. Все превращается в поддразнивание. Кажется, что ничто не имеет значения».
Потом она подумала об Эснере. В памяти всплывали эпизоды вчерашнего вечера. Она размышляла о них с неудовольствием.
«Я кокетничала. Чего он хочет, этот человек со своими вопрошающе-ждущими глазами, которые как будто все знают и в то же время хотят узнать что-то еще? — говорила себе Берта, пытаясь на ощупь достать голой ногой домашние туфли. — Играя, я позволила ему приблизиться к себе. Все это слишком легковесное, слишком пустое и в конечном счете слишком отвратительное. Я же ведь приехала сюда отдохнуть. И не нужны мне эти люди…» Расхаживая по комнате, она досадовала на себя и на других и с горечью повторяла: «Оставьте меня в покое!»
После завтрака она поднялась к себе в комнату с намерением написать письмо, но оказавшись за своим маленьким письменным столом, облокотилась на него и застыла неподвижно, не в силах начать. Она посмотрела в окно; подумав о старой Шолле, потерявшей недавно своего последнего сына, она поднялась и надела шляпу, чтобы навестить крестьянку.
Берта пошла дорогой, ведущей прямо к реке. Набежавшая туча отбросила темную тень, но быстро уплыла в сторону, и солнечный луч осветил какую-то колокольню на равнине, едва заметную вдали. В молодые годы Берта любила этот немного голый пейзаж, озаряемый своеобразным и прекрасным зеленоватым светом; она приходила сюда вечерами, словно на свидание с самой собой, и гуляла здесь, опьяненная простором, мыслями о любви и ожиданием счастья.