Чтение онлайн

Фон Брюккен помассировал себе область живота и негромко застонал. Затем позвонил и приказал принести чаю. Судя по запаху, это был чай с фенхелем. В чашку он добавил несколько капель коньяку.

– Хотите тоже?

– Нет, спасибо.

– Лишь несколько дней спустя, после безрезультатных поисков по всему городу, Луки посчитал необходимым поставить меня в известность о произошедшем.

– Я потерял ее, – сказал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Я совершил глупость, Алекс. Страшную глупость.

– И чего же ты ждешь от меня?

– Помоги мне!

– Нет…

– И вы не стали ему помогать?

– А с какой стати? Сначала он занимает мое место, а потом приползает на брюхе и не знает, что делать дальше? То, что случилось, привело меня в настоящую ярость. Бедная моя возлюбленная! Разве ему не хватало живой Софи? Зачем ему понадобилось хранить ее фото? Представляю, она, наверное, просто обезумела от страха. Самое безобидное объяснение происхождения этой фотографии, какое она только могла придумать, все равно было для нее достаточно ужасным, чтобы потерять всякое доверие к действительности.

Три дня Софи проводит у Биргит, что в конце концов выливается в страшный скандал, затем возвращается в свою квартиру на Мерингдамм. Она просит у Хольгера прощения, разводит безжалостную самокритику, и он милостиво прощает ее, но при условии, что теперь она должна быть готова к активной борьбе. Несколько дней спустя Софи покидает Берлин, уходит в подполье и становится членом революционной ячейки.

В феврале 1969 года она участвует в первом ограблении банка. Революция остро нуждается в деньгах. Нападение на филиал сберкассы в районе Крефельд-Вест проходит успешно, как по маслу. Добыча составляет около тридцати тысяч марок, и ни один из преступников не задержан, их имена остаются неизвестными. Пройдет год, прежде чем Софи войдет в список лиц, разыскиваемых полицией. При выяснении ее личных данных в поле зрения сыщиков попадает и Лукиан Кеферлоэр, который ведет двойную жизнь в качестве редактора и бывшего члена правления заводов фон Брюккена. Ему нельзя предъявить никаких конкретных обвинений, тем не менее теперь он считается подозрительным, и за ним устанавливают постоянное наблюдение. Лукиан, чтобы заглушить боль, предпочитает снова посвятить себя руководству фирмой и становится – теперь уже официально – личным секретарем Александра фон Брюккена и одновременно генеральным директором без строго определенной сферы ответственности. В марте 1972 года он женится на Сильвии Таннер.

– Лукиан так и не простил себе той роковой ошибки. Более того, считал ее не просто ошибкой, а вмешательством судьбы. Естественно, он любил Софи так же, как и раньше, но теперь уже ничего не мог сделать для нее. Единственным, кто обладал хотя бы гипотетической возможностью помочь Софи, был я. Для этого требовались не только громадные материальные затраты, но и чисто технические. До этого момента Софи жила, извините за выражение, под колпаком; и наблюдать за ней было, конечно, некрасиво, но довольно просто и безопасно. Всего-то требовалось нанять пару-тройку наблюдателей, техников, дать взятку какой-нибудь мелкой сошке от чиновников – словом, ничего страшного, недорого и терпимо. А теперь все изменилось.

Чтобы ее разыскать, следовало вступить в конкуренцию с полицией, нанять профессиональных агентов, которые с большим риском для жизни, возможно, установили бы контакт с Софи. Однако посылать людей в криминальные круги – это совершенно особая задача. Конечно, добровольцев я нашел бы без особого труда, ведь ради денег – ради больших денег – люди готовы на все. Но для меня самого это была бы слишком рискованная игра. Если бы я вступил в нее, то сразу оказался бы очень уязвимым, меня могли шантажировать, задавать слишком много вопросов; мне пришлось бы посвящать в свои тайны множество людей, из-за этого в фирме могла образоваться противоборствующая группировка, обо всем рано или поздно пронюхала бы полиция – нет, нет, это было абсолютно невозможно! Единственное, что мы могли сделать, так это связаться с Биргит Крамер, которая теперь носила фамилию Фельзенштейн, ведь она вышла замуж за обеспеченного человека из благородной семьи, жила теперь в Шарлоттенбурге и целиком посвятила себя радостям буржуазного образа жизни.

Человека, которого я послал к Биргит, она приняла за полицейскую ищейку, хотя тот представился частным детективом. Даже если бы Софи дала о себе знать, заявила Биргит, сообщать об этом она никому не обязана. Впрочем, все указывало на то, что сводные сестры окончательно разорвали отношения. Софи оставалась неуловимой.

Я по-новому открыл для себя музыку Вагнера, хотя раньше не любил ее. Мы были уже не греческие боги, а максимум титаны, причем кастрированные. То полицейское государство, против которого восставали демонстранты, являлось ничем по сравнению с полицейским режимом, что установился позже. Теперь он окреп и получил гораздо большие возможности контроля над гражданами. Мир словно угодил в огромную браконьерскую сеть. Техника слежки становилась все изощреннее, дабы угнаться за революционерами, которые предпринимали все более радикальные шаги и теперь не просто швырялись камнями, а превращались в настоящих террористов.

Лукиан женился на Сильвии в надежде осчастливить хотя бы одного человека. Может, это звучит примитивно, но Сильвия действительно была счастлива с ним. Назвать счастливым самого Лукиана было нельзя, но он тщательно скрывал это. Он относился к той породе людей, кто, потерпев фиаско с одной женщиной, быстро переключаются на другую. Такому прагматизму, воспитанному в нем с детства, можно лишь позавидовать.

Грандиозное левое движение рассеялось и растворилось в подполье, многие его участники заняли удобную, ни к чему не обязывающую позицию сочувствующих, а вожаков-террористов переловила полиция. Летом 1972 года в Мюнхене прошли Олимпийские игры, а двумя годами позже в столице Баварии состоялся финал Чемпионата мира по футболу. Мюнхен олицетворял собой реакцию, особенно нетерпимую к революционному движению.

Однажды вы написали в каком-то эссе, что, хотя вам в то время было всего восемь лет, помните, как у входа в магазин «Херти» в Швабинге мальчишки продавали экстренные выпуски газет. В них шла речь об аресте террористки Гудрун Энсслин. [29]

– Да, помню. Даже моя мать, которую абсолютно не интересовала политика, не удержалась и купила себегазетку. На улицах тогда царило праздничное настроение.

– Значит, помните? Именно эти ваши строки и побудили меня обратиться именно к вам. Вы знали, что это был последний экстренный выпуск газет в нашей стране?

– Нет, честно говоря, не знал… На самом деле?

– Сегодня трудно себе представить, какой панический ужас у граждан вызывала тогда кучка вооруженных индивидуалистов, в которую входила такая хрупкая и миловидная женщина, как Энсслин. Софи не имела к «Красной армии» никакого отношения. Скорее всего она принадлежала к «Движению Второго июня», но точных данных у меня нет. Боязливые бюргеры не понимали различия – им казалось, что это одного поля ягоды. О, я так боялся за мою любимую и иногда мечтал о том, чтобы ее схватили, ведь тогда я смог бы помочь ей. Но Софи как-то удавалось уходить от любого преследования, и я гордился ею. Возможно, она уехала за рубеж, в какую-нибудь очень далекую страну. В громких террористических актах ее, похоже, не задействовали – по крайней мере, в той шумихе, которая следовала за ними, ее имя не прозвучало ни разу. Софи инкриминировали только ограбления банков, не более того. Я прекрасно представлял себе, что при ее характере она могла очень быстро стать белой вороной в среде своих подельников. А может, ее уже не было в живых? Убийство предполагаемого предателя Шмюкера наводило на определенные размышления и позволяло предположить, что для этих людей нет ничего невозможного.

Когда пошли слухи, что террористы открыли тренировочную базу в Йемене, я попытался установить контакт с их правительственными органами – через подставных лиц, разумеется. При этом речь шла об экспорте вооружения, хотя никакого оружия на моих заводах не производилось. В свое время именно я настоял на этом, пойдя против воли правления. Однако мы производили много других полезных штучек, из-за которых перед нами открывались практически любые двери.

Кстати, я решил воплотить в жизнь задумку отца. Только не спрашивайте меня, почему и зачем. Мы действительно изготовили по тем заветным чертежам яйцевидные бункеры, сто штук по триста шестьдесят четыре тысячи марок каждый, и за два года все они разошлись. Особой прибыли это не принесло – с моей стороны это был скорее сентиментальный жест, своего рода причуда.