Эроусмит
Шрифт:
— Ты думаешь, я забыл? Еще бы не помнить: никто не был ко мне так добр, никто. Слушай. Где ты остановился? Я спрошу у жены, когда у нас ближайший свободный вечер, и позвоню тебе завтра утром.
— Гм… Ты, значит, позволяешь своей старухе заправлять расписанием твоего дня? Хорошо, хорошо! Я в чужие дела не суюсь. Остановился я в Беррингтон-отеле, комната шестьсот семнадцать — запомни! Шестьсот семнадцать. И позвони мне завтра утром, до десяти. А знаешь, пикантная девчонка сидит у вас там при входе. Как ты полагаешь: есть шансы у дяди Клифа вытащить ее в ресторан и так далее?
С чопорностью самого старого, самого солидного ученого в институте Мартин запротестовал:
— Она из очень приличной семьи. Я, пожалуй, и пробовать не стал бы. И тебе не советую.
Сквозь наплывшее сало глазки Клифа остро впились в Мартина.
С преувеличенным восторгом Мартин рассмеялся на замечание Клифа: «Ну, возвращайся к своей работе, вылови парочку бактерий и насыпь им соли на хвост!», с преувеличенной сердечностью проводил гостя в приемную и, благополучно миновав регистраторшу, усадил в лифт.
Долго сидел он потом в своем кабинете, чувствуя себя глубоко несчастным.
Годами он думал о Клифе, как о втором Терри Уикете. И увидел, что Клиф так же мало похож на Терри, как на Риплтона Холаберда. Терри был груб, ворчлив, крепко выражался, презирал многие изящные, тонкие вещи, обижал многих изящных и тонких людей. Но резкость его служила власяницей, которой он прикрывал свою преданность такому святому труду, какого не знал ни один чернорясый монах. А Клиф…
«Я оказал бы миру услугу, убив этого человека! — злился Мартин. — Фаготерапия в санатории уголовников! Я только из трусости не выгнал его взашей: убоялся, как бы он не пошел болтать, что я „во дни успеха отвернулся от старых друзей!“ (Успех! Корпеть над работой! Сидеть на званых обедах! Занимать разговором безмозглых баб! Беситься, что тебя не пригласили на обед к португальскому посланнику!) Нет! Позвоню Клифу, что мы не можем принять его».
Нахлынули воспоминания о верной дружбе Клифа в далекие нищие дни, о радости, с которой Клиф делил с ним каждый свой шальной заработок.
«Почему он должен понимать, что такое для меня фаг? Чем его „санаторий“ хуже множества почтенных аптекарских фирм? И в моем возмущении все ли было от праведного гнева? Не примешалась ли тут обида, что Клиф не признал высокого общественного положения богатого доктора Эроусмита?»
Не ответив на свой вопрос, он пошел домой, довольно откровенно объяснил Джойс, каково будет, вероятно, ее мнение о Клифе, и предложил пригласить Клифа на обед без посторонних — они двое и он.
— Милый Март, — ответила Джойс, — зачем ты обижаешь меня намеком, будто я такой сноб, что меня оскорбит хлесткий язык и коммерческий взгляд на вещи, очень близкий, верно, к взглядам дедушки милого Роджера? Или ты думаешь, я никогда не отваживалась выйти за порог гостиной? Кажется, ты меня видел вне ее стен? В самом деле, мне, вероятно, очень понравится твой Клосон.
Мартин передал Клифу приглашение на обед, а на следующий день Клиф позвонил к Джойс:
— Миссис Эроусмит? Мое почтение! Говорит дядя Клиф.
— Боюсь, я не совсем расслышала.
— Клиф! Старый Клиф!
— Очень сожалею, но я… Может быть, провод не в порядке.
— Ну, что вы. Это я, мистер Клосон, который будет обжираться у вас в чет…
— Ах, да, конечно. Извините.
— Так вот! Я хотел узнать: что у вас будет, просто своя компания или форменное суаре? Иными словами, золотко, явиться мне в натуральном виде или напялить амуницию? О, у меня она имеется — ласточкин хвост и весь гарнитур!
— Мне… Вы хотите сказать… Ага! Одеться ли вам к обеду? Я на вашем месте оделась бы.
— Будьте благонадежны! Явлюсь во всем параде. Покажу вам такую сногсшибательную пару брильянтовых запонок, каких вы и во сне не видали. Так-с! Будет весьма приятно познакомиться с хозяюшкой старого Марта. А теперь споем в заключение: «До скорой встречи!», или «О резервуар!»
Когда Мартин пришел домой, Джойс встретила его словами:
— Дорогой, это свыше моих сил! Он, верно, сумасшедший. Право, радость моя, прими ты его сам и позволь мне пойти спать. Да я вам вовсе и не нужна, — вам захочется вдвоем вспомнить старые времена, я буду вам только помехой. Сейчас, когда до появления младенца осталось всего два месяца, мне следует ложиться пораньше.
— Ох, Джой, Клиф страшно обидится, а он всегда был ко мне так хорош и… Ты же часто просила меня порассказать о моих студенческих годах. Разве тебе не хочется послушать о них? — добавил он жалобно.
— Хорошо, дорогой. Попробую быть с ним лаковой, но предупреждаю, это мне вряд ли удастся.
Они внушали самим себе, что Клиф будет буен, будет много пить и хлопать Джойс по плечу. Но, явившись к обеду, он был удручающе учтив и витиеват — пока слегка не опьянел. Когда Мартин помянул было черта, Клиф его одернул:
— Конечно, я неотесанный мужлан, но не думаю, чтобы такая леди, как наша герцогиня, одобряла столь грубый язык.
Потом пошло:
— Однако не ждал я, что такой бирюк, как юный Март, женится на этакой бонтонной штучке.
И еще:
— Н-да, что и говорить! Обстановка этой столовой влетела в копеечку!
И еще:
— Шампанское, эге? Сердце старого Клифа преисполнилось гордостью. Прикажите, ваше величество, вашему Как-его-бишь приказать своему лакею, чтоб он сообщил моему секретарю адрес вашего бутлеггера!
После пяти-шести стаканов Клиф, строго придерживаясь высоконравственного и элегантного лексикона, стал выкладывать свою хронику: как он продавал нефтяные скважины без нефти и удрал, не дожидаясь суда; как ловко придумал вступить в лоно церкви в целях продажи акций среди паствы, и как помог доктору Бенони Кару залучить в свой санаторий богатую старую вдову, посулив ей врачебную консультацию с того света через медиума.
Джойс молча слушала и угнетала всех безукоризненной вежливостью.
Мартин силился быть связующим звеном между ними и не позволил себе наставительных замечаний по поводу странной похвальбы Клифа своим мошенничеством, но пришел в холодную ярость, когда тот выпалил: