Есаулов сад, Черных Борис

Есаулов сад

на обложку

Черных Борис

Шрифт:

Старухи из 1930 года

В Сельце, за дальнею околицей,Живут, не ведая вины.У образов былому молятся,На Рождество пекут блины,И вспоминают об отжитом,Где грезится сплошное жито…Тот год был. Праздничного ждали.Овсы стояли по плечо.И осень, с пасмурью в начале,Потом палила горячо.А Никанор, их предсовета,Все обещал утехи час:«Поженим, верная примета,всех молодцов, варите квас».Но только в подполы укрылиКартошку, собрали грибы, —Уполномоченные в мылеУже стояли у избы.Собранье шибкое. До ночиСвое кричали мужики…Но почему-то неохочихСвезли на север, в Соловки.И вот живут в Сельце. Село ли?Одно названье, смех и грех.А было солнце, было полеИ обещание утех.1971, Сельцо под Владимиром

То осень

Какое право облакаИмели в полдень вновь явитьсяИ на покатые бокаЗемли сырой дождем пролиться?То осень. Сентябрит опять.Тайга и горестна, и мглиста.И целый выводок опятВ ногах как тусклое монисто.1973 г. Иркутская губерния

Сельский учитель

Хожу на прорубь за водой студеной.В тетрадь пишу правдивейший трактат:«Потомок мой, догадкой опаленный,Внемли перу, которое стократНе ошибется, приговор даруяЭпохе из сибирского села…Учитель сельский, не прораб Балуев,Пишу: «Сугробы вьюга намела,Чу, колокольчик – звук хрестоматийный.Ни друга, ни коней его лихих»…Пишу: «Январь, свирепствует стихия,Нет почты пятый день, пишу стихи»…А утром тишина в моем окне,Снегирь тоскует на дворе широком.Пойду воспламенять детей урокомИ медленно сгорать на собственном огне.Село Долоново Братского уезда Иркутской губернии, 1974 г.

Пойду по этапу

Г. Хороших

Пиджак на плечо накинув,По старым бульварам бродить,Глазеть на прохожих и пивоГустое, холодное пить.На Цну забрести случайно,Девчонкам дарить цветы…Как весело и как печальноСжигать за собою мосты.Дымятся Великие Луки,Иркутск, Магадан и Тамбов.И кажется, крестные мукиНе мне суждены, и оковДовольно – отец мой изведалТоски туруханской, глухой.Но голос, сухой и надменный,Сказал, что билет на ТанхойНе нужен. Пойду по этапу,Андропов оплатит мой путь…Пока же велюровой шляпойПрикрой трагедийную сутьТвоей одичалой эпохи,К колену ее припади.Ее потаенные вздохиСогрей на груди.Тамбов – Иркутск 1977 г.

Прощание славянки

Детство…Топот и свистНа вдовьей хмельной гулянке.Играет слепой гармонистПрощание славянки.Лицо уронив в ладонь,Слушать буду неистовоНад этой последней пристаньюРыданья твои, гармонь.Верю, минует беда,Знаю или догадываюсь.Но никогда, никогдаМне не забыть эту малость:Вечер. Топот и свистНа вдовьей скупой гулянке,Играет слепой гармонистПрощание славянки1978 г.

Перед арестом

М. К.

Мало вырубить лес,Надо вырубить рощу…Нас повалит свинецНа Сенатскую площадь.Не пустивши корнейВ обветшалую землю,Сто девчат и парнейСмерть поутру приемлют.И в четвертом ряду,Вспоминая Марину,Я на снег упадуИ любви не отрину.1981, Ботанический сад. Иркутск

* * *

Вот и июль на ущербе,Дождь закусил удила.Мерно сочится водаВ эти бетонные щели.Светлого дня на РусиПонадломилась походка.Господи, тихо и кроткоНиц припадаю, спасиСердце от праздных суетЭтой кромешной эпохи.Милой останутся крохиМною неотжитых лет.1982 год, Красный корпус Иркутской тюрьмы

Скорбное 5 марта [5]

Баяру Жигмытову

В день скорби смеялась мама,И рыжее солнце смеялосьВ окладе тяжелой рамы.И мальчик смеялся с ними.В день скорби смеялись березы,Потряхивая ветвямиИ иней роняя звездный.И мальчик смеялся с ними.В день скорби письмо сосновымЗапахом сердце пробило, —Соседка смеялась снова.И мальчик смеялся с нею.В день скорби голубь с фронтонаУпал в бездонное небо,И со счастливым стономГолубка за ним летела.В день скорби в округе нашейВдруг расцвели на балконахСиние песни и маршиС зеленым гитарным всплеском.В день скорби черви поэзииЗатеяли праздник метафор.И друг мой, вернувшись от Лесбии,Восторженно записал:«Сегодня я видел Пушкина,Он, братски обняв Вампилова,Февральские посвисты слушалНа берегу Ангары.Их лица светились матово,А из фундаменталкиК ним выскочила Ахматова,Как юная лань легка»…В день скорби… 5 марта 1984, Чусовая

5 марта умер И. Сталин.

В ожидании совещания в Мадриде

Доживу ли до солнечных дней,Не потрафив суровой обиде.В преисподней – котельной моейСтарый Франц говорит о Мадриде.Доживу ли? Эстонец, поправБоль житейскую долготерпеньем,Рассуждает о сущности правНакануне и после Успенья.Что он помнит, дремучий мужик,Хлебороб и солдат поневоле,Об иной – человеческой – доле,От которой отвык.О, жестокое племя людей,Пожалей ты быка на корриде.В преисподней – котельной моейСтарый Франц говорит о Мадриде.Котельная 36 зоны, Чусовая

Скоро проселки, сума…

Льву Тимофееву

Был я безудержно смел,Вторил громам в поднебесье,Сирые избы предместьяПесней тревожить умел.Но миновала пора,Обочь колодца пониклиПлети сухой повилики.Я ухожу со двора,Где бушевала весна,Лето цвело – колосилось,Девкой дебелой носиласьОсень, хмельна и красна.Скоро проселки, сума,Жизни слепое усердие.Белый платок милосердияПермская вяжет зима.Чусовая, 1985

Памяти белоруса Н.

Девочка, ровесница его, смеется и поет.И он слушает ее голос. Идут годы.Она смеется глуше и все реже поет.И наконец голос ее растворяется в хвойных лесах.Может быть, она уехала или – Боже, Всеблагой,не допусти этого – умерла?Но однажды тонкий голосок вывел мелодию.Он узнал мотив, забытый почти.Он вслушался. И встрепенулась душа его:та девочка вышла замуж, родила дочь;и росток песни из слабой гортанитак живо напомнил ему изжитое в памяти.Он рванулся навстречу песне, но терновая изгородьостановила его. И он упал замертво.1986, Чусовая.