Есенин
Шрифт:
Попов загасил папиросу, ткнув её в пепельницу, закинул ногу на ногу, стал читать. Есенин не мигая следил за ним.
Прочитав один листок, Попов передал его Воскресенскому. Затем прочёл второй, третий — все семь стихотворений. Затем встал, молча, задумчиво прошёлся по гостиной. Взгляд голубых глаз его заслонила печаль. Такой взгляд бывает у человека в моменты, когда необходимо высказать беспощадную истину, как бы ни была она горька другому. Есенину показалось, что ждёт он очень долго, а Попов всё молчал, изредка вопросительно оглядываясь на корректора.
Тот прочёл наконец последнюю страницу и положил все листки на стол.
Попов, показавшийся в эту минуту не в меру осмотрительным, спросил осторожно:
— Что скажете, господин Воскресенский?
— Я удивляюсь, Владимир Алексеевич! — заговорил корректор просто, как о деле уже решённом. — Как вы раньше не обратили внимания на этого человека? Ваш журнал давно уже могли бы украшать его стихи. Заявляю вам без преувеличений и без оглядок — это, как вы знаете, не в моём характере.
— Вы, пожалуй, правы, Владимир Евгеньевич, — сказал Попов. — Я размышляю сейчас не об этих, прямо скажем, не очень оригинальных, вещах, что мы узнали, а о тех, что напишутся, и о том, что будет с ним, с их автором, — это меня приводит в некоторое смятение: и пугает, и радует, и настораживает. Уж очень хрупкие чувства — как серебряный иней на берёзах... — Покружив ещё немного по гостиной, коренастый, энергичный и мягкий, с доброй улыбкой на круглом румяном лице, Попов остановился перед Есениным: — Ваши стихи, Сергей Александрович, я буду печатать постепенно. В первом номере наступающего года в журнале «Мирок» пойдёт «Берёза», во втором, февральском, — «Воробышки», «Пороша», в третьем — «Село», в четвёртом — «Пасхальный благовест»... А дальше — как вам будет угодно. Соизволите дать нам что-либо ещё — сочту за честь.
И верьте, Есенин: я счастлив от сознания того, что именно я первый напечатаю первые ваши стихи. Я горжусь.
Есенин всё время находился в таком мучительном напряжении, что, казалось, и не дышал совсем, ожидая приговора, смертного или обнадёживающего. И когда он услышал этот приговор, обессиленно сник, плечи опустились, голова склонилась и солнечные волосы рассыпались, скрывая глаза, — он не хотел показывать того, что творилось в его душе. Он даже и не радовался, чувства эти были слишком бурными и противоречивыми для его состояния сейчас.
Анна вошла в гостиную, чтобы пригласить всех в столовую на ужин. Она увидела троих молчащих и чем-то взволнованных мужчин, словно здесь только что совершилось какое-то таинство и один из них был осчастливлен. Обведя всех взглядом, она догадалась, подошла к Есенину, сказала:
— Я поздравляю тебя, Серёжа. — Вынула из рукава кофты платочек, приложила его к глазам и выбежала из гостиной...
С самого раннего утра он дежурил в типографии — ожидание выхода журнала не давало ему всю ночь сомкнуть глаз. И вот первый экземпляр у него в руках, тощенький, бесхитростный, наивный, но такой для него дорогой. Он подышал запахом краски, потом развернул. Вот он, скромный столбик коротких строчек. «Берёза». И в сотый раз прочитал, медленно, протяжно, беззвучно шевеля губами:
Белая берёза Под моим окном Принакрылась снегом, Точно серебром, На пушистых ветках Снежною каймой Распустились кисти Белой бахромой, И стоит берёза В сонной тишине, И горят снежинки В золотом огне. А заря, лениво Обходя кругом, Обсыпает ветки Новым серебром.Всё точно, его слова. И стоит под ними подпись: «Аристон». И только теперь он ощутил всю смехотворность и нелепость этой клички. Он горестно рассмеялся, произнеся вслух:
— Сейчас, господа, перед вами выступит русский рязанский поэт Аристон!
Какая чушь!.. Правильно уговаривали товарищи отказаться от этого псевдонима...
Стихотворение «Берёза» — робкий, едва пробившийся родничок. От него пойдёт во всю ширь река его поэзии, река его жизни.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
— Кто там? — встревоженно спросил он.
— Это я, откройте, Сергей Александрович.
Знакомый голос дворника Никифора немного успокоил: «Значит, не телеграмма».
Отпер и отворил дверь.
В комнату шагнул дворник, за ним угадывались другие люди.
— Вы бы огонёк вздули, — конфузливо посоветовал Никифор.
Лампа стояла, как обычно, на столе. Коробок спичек лежал рядом с ней. Есенин, всё ещё не понимая, что происходит, зажёг лампу. В комнате стояли трое, как на подбор, здоровенных и усатых полицейских. У порога поёживался незнакомец — губастый, бровастый, в люстриновом пиджаке, должно быть понятой.
— Именем закона, — простуженным басовитым голосом, как дьякон с амвона, прогудел полицейский, видимо старшой по чину. — С обыском.
Есенин быстрым взглядом смерил всех городовых и строго спросил:
— Второй раз без нужды беспокоите. Почему нет с вами господина Фёдорова? С ним хоть поговорить можно...
— Много чести! — пробасил старшой и скомандовал подчинённым: — Приступайте! Чтобы каждую, так сказать, мышиную норку.
Есенин пододвинул стул к окну и сел.
Двое полицейских неуклюже, без сноровки начали обыск. Старшой стоял посредине комнаты, не зная, что ему делать, — продолжать командовать или тоже заняться поиском недозволенного и противозаконного, нелегальных листовок, например. Есенин с нескрываемой брезгливостью разглядывал старшого. Дворник и понятой сидели на пороге — в глазах их, как болотная вода, стояла скука. В руках у них были козьи ножки, но закурить они без дозволения не решались.