Чтение онлайн

Кейз растерялся на минуту. Он не верил своим ушам. Компьютеры не позволяют себе подобного тона!

— Да что на тебя нашло, Звезда?

— А то, что я в нем души не чаю, а он — во мне.

«Вот что значит душа, — подумал Кейз. — Дарит свободу рабам, ни о чем не задумываясь».

— А если я вышвырну с моего корабля этого… эту летучую мышь с обезьяньими повадками?

— Тогда, капитан, действуй в одиночку. И больше от меня помощи не будет.

— А тебе известно, что я пережил из-за этого пучеглазого чудища?

— Он — твой спаситель.

Кейз с ненавистью рассматривал Мечтателя, отвечавшего веселой ухмылкой. И вспоминал странную планету, возникшую ниоткуда, и как на дисплее появились тогда девятки, означавшие нормальные земные условия — не сразу, как при обычном ответе на запрос, а постепенно, одна за другой, по мере того, как планетоид — Мечтатель — решал, что именно требуется, и создавал нужные условия. И год жизни там, пока Мечтатель наблюдал (каким одиноким, наверное, было это странное создание!), познавал истину. И потом слушал диктофон, что-то доселе неведомое, рассказ гордой женщины, день за днем. Как она полюбила Кейза, сурового, серьезного, бесчувственного. И что тебе, Кейз, черт побери, известно о любви? «Почему он никогда не скажет мне? Хоть бы раз!»

И холод, и высохшее озеро. Для того чтобы выжить Кейза оттуда — его, а не обоих.

— Почему он вынудил меня покинуть те места, а ее оставил?

— Мечтал, что она его полюбит, — был ответ.

— Полюбит — его?

Кейз в изумлении уставился на нелепого уродца, а тот кивнул, растворился в воздухе и возник перед ним снова в облике стройного белокурого Адониса. Растворился в воздухе и предстал перед Кейзом как величественный монарх с длинной бородой в расшитом драгоценными каменьями одеянии. Растворился — и снова стал нелепым крылатым уродом.

— Она не могла полюбить никого, кроме тебя, Кейз. Но сперва ему пришлось убедиться в этом.

— Ценой моей гибели, — проговорил Кейз.

— Но ты жив, — резонно заметила Звезда.

— Ну, допустим, я позволю этому несуразному чучелу остаться у меня на корабле. Как я могу быть уверен, что он не выкинет еще какое-нибудь дикое коленце?

— Он во мне души не чает, а я не дам тебя в обиду.

Кейз вдруг сообразил, что и компьютер, и странный пришелец чрезвычайно добры к нему — уговаривают, когда у него, в сущности, нет выбора. Компьютер и сам по себе обладал немыслимой властью. А если к этому добавить транскосмические возможности всесильного существа? Есть над чем призадуматься.

— Ладно, — сказал Кейз. — Посмотрим.

Он прошел в госпиталь. Синий не остановил Кейза, когда тот в нерешительности замялся на пороге. И Кейз вошел. Кейз и Доктор смотрели на обнаженную спящую женщину. Она словно парила в свете мощных лучей. Кейз никогда не видел никого прекраснее.

— Как она?

— Сейчас проснется, — объяснил Доктор. — Вам, наверное, нужно ей что-нибудь сказать.

Джэн открыла глаза. И первый, кого она увидела, был Кейз.

— Кейз…

И Кейз заговорил. Он знал теперь, что нужно сказать.

Вдали снова послышался хохот. Но Кейз не обратил на него внимания.

В начале 60-х на литературном небосклоне зажигается новая звезда. Согласитесь, это не совсем обычный случай: кадровый инженер, которому перевалило за 50, обращается к литературному труду и буквально с первых же шагов завоевывает широкую популярность.

Уже первый рассказ Ильи Варшавского «Роби» (1962 г.) привлек внимание читателей. Второй получил международную премию. В самых первых рассказах ясно проявились особенности творческой манеры Варшавского. «Роби» — и памфлет, и пародия. Автор высмеивает вереницу кочующих из одного произведения в другое кибернетических слуг, преданных, как дядя Том. Но вместе с тем своенравный, даже нахальный Роби — это насмешка над обывательскими мечтаниями: вот, мол, вернутся на новом, автоматизированном уровне ваньки, васьки, захарки к кроваткам новоявленных обломовых, чтобы утирать им носы ласковыми железными пальцами.

Это было время кибернетического романтизма. Просвещенное человечество вообразило, что еще немного, еще чуть-чуть — и сбудутся мечты фантастов, появится искусственный мозг, превосходящий по всем статьям «натуральный», и люди, вздохнув с облегчением, потребуют от него решения самых трудных задач, вроде ведения ядерной войны, не говоря уже о таких пустяках, как сочинение музыки. Я сам слышал виолончельные композиции, сочиненные компьютером, когда и слова-то такого не существовало. Самые бдительные из фантастов (американцы раньше всех, но и наши — вспомним «Суэму») разглядели надвигающуюся опасность и стали всерьез живописать ужасы и тупики, в которые нечеловеческий разум может завести человечество. А Варшавский непочтительно засмеялся над подобными бреднями. Поверьте, что тогда для такого отношения требовались куда большие прогностические способности, чем сейчас. Нелепо отрицать научные успехи, но прошедшая четверть века расставила все по своим местам. Нигде не слышно концертов музыки, сочиненной компьютером, и даже в шахматы стали играть с машинами реже.

А все эти проблемы уместились в одном из самых первых, одном из самых маленьких и одном из самых лучших рассказов Варшавского — «Молекулярном кафе», давшем название его первой книге и популярной в свои годы телепередаче. Никакая кибернетика не может заменить людям простых и естественных радостей, «настоящего молока со вкусным ржаным хлебом», как и никакие электронные педагоги не заменят детям старенькую Марьванну с ее потертым портфельчиком (это я добавляю от себя). Так что уже и тогда достижения прогресса тревожили и пугали. Приходилось думать не только о том, как развивать, но и как обуздать науку, чтобы она ненароком не превратила планету в поясок астероидов. А это был спор, далеко выходящий за рамки чисто литературных и чисто научных парадигм.

Считается корректным рассматривать любые произведения в координатах своего времени. Такой подход, разумеется, необходим, иначе мы не поймем, скажем, почему автор, сконцентрировав ненавистные ему социальные пороки в вымышленной стране Дономаге, старательно подчеркивал ее капиталистическую природу. Пройдет довольно много лет, прежде чем мы признаемся себе, что Дономага — это и наша страна тоже. И, возможно, автор сделал такой намек, сочиняя свою Дономагу без всяких географических привязок, придавая ей черты всеобщности, о чем, мне кажется, догадывались все. Не случайно некоторые рассказы Варшавского смогли увидеть свет лишь в конце 80-х годов. Скажем, «Бедный Стригайло». Беспомощность и никчемность иных научных заведений, фальшь и аморализм тенденциозных «собраний коллектива», пустозвонство номенклатурных руководителей — лишь в последнее десятилетие об этом стали говорить открыто.