Чтение онлайн

Я откинулась на спинку кресла:

— Я хочу пройтись по делу еще раз.

Он вздохнул:

— О чем вы хотите узнать?

— О начале. Кто и когда впервые заговорил об убийстве аль-Афига?

Удивили ли их мои слова? Мне показалось или Гарриман чуть выпрямился и посмотрел на меня новым взглядом? И Диямены тоже?

— Хорошо. Это я признаю. Это очень рано стало… темой для разговоров. И под «рано» я подразумеваю первый месяц.

— Пожалуйста, подробнее.

Когда рабочая смена заканчивалась, а вместе с ней и ежедневная пытка, Гарриман и Диямены обычно уединялись в укромном месте и говорили о том, как они ненавидят эту сволочь. Иногда он просто выпускал пар, мрачно фантазируя, как было бы приятно задушить мерзавца, отравить или бросить в шлюз и накачать туда столько воздуха, чтобы медленно сжать его до размеров мясного брикета.

— Поначалу это были только мрачные шутки, — поведал Гарриман. — Я уверен, и вам доводилось вести подобные разговоры, когда вы были вынуждены работать с кем-то, кто вас настолько сильно раздражал.

— Никогда, — ответила я вполне вежливо. — Но вдохновляла на такое неоднократно.

— В самом деле?

— Некоторые совершенно чуждые цивилизации. Вы о них и понятия не имеете.

Это озадачило троицу. Они не знали, верить мне или нет. Я могла бы привести конкретные примеры, но тут подсудимый пожал плечами и продолжил:

— Иногда, в плохие дни, разъяренный Гарриман носился по станции, вопя, что убьет эту сволочь, и Дияменам оставалось лишь его успокаивать. Нередко после этого он рыдал и находился почти на грани самоубийства. Понимаете, он никогда не был сильной личностью — прирожденная жертва тех, кто сильнее его, он почти не имел естественной защиты против хищников наподобие аль-Афига, и смесь беспомощности с яростью грозила его уничтожить. И некоторое время спустя… когда он говорил Дияменам, что собирается убить аль-Афига, это уже не было шуткой.

— А как реагировали Диямены на его слова?

— Они больше тревожились о Гарримане, чем об аль-Афиге. Само собой, с ними негодяй обращался не лучше, но им было легче отгораживаться от него психологическим барьером. И сочувствие к Гарриману не умаляло их гуманитарную миссию — попытаться решить сложную проблему. Поэтому Зи неоднократно оставалась с бушующим Гарриманом, а Ми отправлялась выговаривать аль-Афигу за его поведение. Они много раз увещевали аль-Афига не оскорблять Гарримана, пока не произошло трагедии. И всякий раз этот сукин сын лишь смеялся им в лицо — как будто они просили его перестать дышать.

Я придвинулась ближе.

— Расскажите еще раз о том дне, когда Гарриман расправился со своей жертвой.

— Я уже рассказывал всего несколько минут назад.

— Опишите пусковое событие.

— Это случилось в один из тех ужасных дней, когда Гарриман и аль-Афиг не могли трудиться в разных лабораториях, а были вынуждены находиться рядом. Их работа наткнулась на небольшое препятствие, и аль-Афиг весь день поливал Гарримана грязью, обвиняя его в некомпетентности и во всяких грехах. Наконец он перешел к оскорблениям настолько мерзким, что они скорее марали его, произносящего их, чем Гарримана, который их выслушивал. Я не в силах заставить мои губы повторить это.

— Точные слова мне не нужны. Они в любом случае сводятся к какой-нибудь версии «я тебя ненавижу».

— Очень близко к истине.

— Но, в любом случае, вы могли его просто высмеять. Могли напомнить себе, что к гадким высказываниям его побуждает нездоровая психика и никакие его слова нельзя принимать всерьез.

— Мог, — согласился подследственный. — Но не хотел. Я уже давно решил, что покончу с этим, убив негодяя, и находил в этом факте мрачное утешение. Я знал, что когда-нибудь паскуда будет работать с другими невезучими людьми, которых он может погубить так же, как, по его утверждениям, уже погубил многих. И мне осталось лишь дождаться, пока он произнесет оскорбление, которое станет последней каплей и разбудит во мне такой гнев, что я переступлю черту между намерением и действием.

— А Диямены?

— Они в то время занимались техобслуживанием вне станции. Во время убийства их рядом не было, но они вернулись вскоре после него, выслушали признание Гарримана и посадили его под официальный арест. Могу показать записи, подтверждающие мои слова.

— В этом нет необходимости.

Я обернулась и посмотрела на непрозрачную с этой стороны стену. Мне хотелось увидеть сквозь нее комнату, откуда за нами наблюдают Бенгид и Порриньяры. Бенгид, наверное, увидела триумф в моей позе, но не поняла его. Порриньяры поймут, и это их, наверное, ужаснет. Им не очень-то нравится тот извращенный трепет, с каким я измеряю зло.

Снова повернувшись к Гарриману, я сказала:

— Подведем итог. Это не было преступлением, совершенным в состоянии аффекта. Вы какое-то время готовились к убийству и лишь ждали, когда вас охватит достаточно сильный гнев.

— Все правильно. И остается правдой все время, пока я это говорю.

— Тогда скажите это снова. Скажите, что приняли осознанное решение убить аль-Афига.

— Я принял осознанное решение убить его.

— Вы были готовы убить его.

— Я был готов убить его, — повторил Гарриман и после короткой паузы добавил: — И я его убил.

— Вы нанесли ему более ста ударов.

— Я был охвачен гневом. Это чувство поглотило меня, уничтожило во мне всякую здравую мысль. Я настолько его ненавидел, что во мне не осталось ничего — ни рациональности, ни совести, ни милосердия, только потребность колотить по этому ненавистному лицу снова и снова. Кажется, у меня мелькнула мысль, что если я вычеркну его из Вселенной, то освобожусь не только от всего, что он мог сказать мне в будущем, но и от всего, что он мне уже сказал. Я не просто хотел его убить. Я хотел его стереть, уничтожить.

— А потом? Как вы себя чувствовали потом?

— Когда именно?

— Скажем, когда вошли Диямены.

У меня не было повода не поверить в искренность его слов.

— То есть когда они увидели Гарримана над трупом чудовища, забитого им насмерть?

— Да, тогда.

— Мне стало еще хуже. Как будто я вырвал свою душу. Я понял, что это конец. Мне хотелось умереть.

— Последний вопрос. Ваше решение о связывании — чье оно?

Он посмотрел на молчаливые фигуры по бокам, словно купаясь в своей любви к ним. Имитация способности любить их по отдельности, а не как олицетворения его личности, была столь безупречной, что я ощутила неизбежную душевную боль. Я могла лишь надеяться, что она не отразится на моем лице.