Чтение онлайн

Откуда силы взялись у парня, только что в изнеможении распростертого на диванчике?!

Удар принял на себя выставленный вперед чемоданчик. Полетели щепочки-осколочки, но боевой товарищ многих поколений врачей все же выдержал, не раскололся. Влекомый инерцией, Антоша пролетел между Струмилиным и Валюхой и врезался в стену. Сполз по ней и остался лежать чуть дыша, с закатившимися глазами. Ну, опять же тахикардия немыслимая, бледность кожных покровов, пот на висках и еле уловимое дыхание…

Из кухни прибежала бабуля, закудахтала.

– Так, что будем делать? – грозно спросила Валюха, беря на себя руководство (Струмилин все еще озирался, словно выискивал позади своего ангела-хранителя, чтобы пожать ему с благодарностью руку или хотя бы краешек крыла). – Милицию вызовем или как?

Бабка бросилась в ноги «милостивцам», заклиная не губить невинную душеньку дорогого Антошеньки.

– Он же добрый, ласковый, как дитя малое, незлобивый такой. А иной раз хоть из дому беги, – причитала она. – Совсем другой человек становится. Ровно и не внучек мне. Ровно бес в него вселяется!

– Это в вас бес вселился, раз вы внука к реланиуму приучили и потакаете его нравственной гибели! Ладно, расхлебывайте сами. Дождетесь однажды от своего Антошеньки… – Уточнять Валюшка не стала и, подхватив одной левой с полу покореженный чемоданчик, другой взяла на буксир заторможенного Струмилина:

– Ну ты как, Андрюшенька? Живой? Ничего, ничего, сейчас выйдем на свежий воздух… а то какой-то ты стал бледненький…

Дело было не в свежем или несвежем воздухе и даже не в Антошиной гантели. «Бледненьким» Струмилин сделался именно из-за этого наивного бабкиного объяснения: «Совсем другой человек! Ровно бес в него вселяется!»

А может, в этом и есть ответ на все те многочисленные вопросы, что с самого утра толпятся вокруг него и кричат на разные голоса?

– Да я в порядке, – неловко вырвал он локоть из железной Валюхиной ручонки. – Жив – и ладно. Слушай, мне тут заехать кое-куда надо на минуточку…

– Это уже адресовалось к Витьке, поскольку стояли около машины.

– Домой? – понимающе повел бровью тот.

– Нет, не домой, – сухо ответствовал Струмилин. – На Рождественку, к «Малахиту», куда днем заезжали.

– О, таки дошло дело и до кольца? – захохотала неугомонная Валюшка, и тут затрещал «Курьер»:

– Пятьсот семьдесят восьмая, вы освободились?

Тут Струмилина ждет какой-то лохматый мужик, аж ногой бьет от нетерпения. Как фамилия ваша? – Это уже в сторону, и из радиоустановки отчетливо донеслось:

– Леший! Вы ему скажите – Леший!

Андрей даже головой покачал. А он-то сам собирался искать Лешего, чтобы кое-что у него прояснить. На ловца и зверь бежит!

– Поехали.

– А за кольцами заезжать не станем? – осведомилась ехидная Валюха. – Или все-таки домой?.. Струмилин угрюмо уставился в ветровое стекло. Домой! Что там делать, дома? Лида все еще спит. А может, это спит вовсе не Лида? Вернее, в том числе и Лида?..

Если бы сейчас выискался какой-то недоуменный читатель струмилинских мыслей и попросил его объяснить последнюю, Андрей только и мог бы, что растерянно пожать плечами.

А вот и начало XX столетия. Серебряный век и всякое такое. Прелестный, почему-то немножко пугающий Сомов, хотя это, наверное, несочетаемые понятия, ; весь такой загадочный, совершенно далекий от жизни и в то же время правдивый!

Хотя в этом музее не бог весть что – «Две дамы в парке», «Спящая в розовом платье», «Дама у зеркала». Если бы спросили у Сони, она сказала бы, что Сомов – куда интереснее, чем Серебрякова, а между тем именно по ней сходит сейчас с ума Европа и Америка. Да, прикупить вот эти ее картинки мог бы позволить себе только крутой миллионер. А что в них особенного? «Кормилица с ребенком», «Портрет С. Эрнста» – весь плоский какой-то, неживой парень, «На лугу» – вообще так себе, напоминает фантик конфет «Коровка». «Крестьянка с квасником» – вот те на, а разве квасник – это кувшин, а не мужик, продающий квас? Ключник, квасник, булочник…

Ага, «Прощание славянки»! Ну, это, конечно, шедевр. Супер! Тут уж ничего не скажешь, даже Семирадский обзавидовался бы. Какое лицо у этой женщины на переднем плане, какое отрешенное от всего лицо! От этого выражения вас словно мороз пробирает, хотя на заднем плане пылает огромный костер.

Двойное впечатление – жар от пламени и ледяной отрешенности женщины, которая сейчас взойдет на этот костер. Вроде бы ничего нет у историков насчет того, что славянки исповедовали обряд самосожжения, как последовательницы Сати в Индии, но тут не в обряде дело. Для этой женщины вместе с ее мужем умер весь мир, ничего не осталось, для нее каждая минута жизни – лишние мучения, так зачем их длить? Не лучше ли броситься в огонь и покончить со всем этим?

Соня передернула плечами. Ее всегда какой-то восторженный озноб пробирал перед этой картиной. Удивительно, как холодноватая, декоративная (по большому счету!) Серебрякова смогла написать такое страстное полотно. Повезло Северолуцку, даже странно, что Третьяковка не наложила лапу на этакое сокровище. Ведь Москва вечно все под себя гребет.

– А здесь у нас гуаши Бенуа и Лансере, – прервал ее задумчивость почтительный шепоток смотрительницы. – Вот, пожалуйста.

Сухощавая дамочка в седых кудерьках обеими руками приподняла черные шторки, прикрывающие две картины, чтоб чувствительная гуашь не страдала от солнечного света. Да и пострадала бы – невелика потеря! Какие-то уродцы, карлики с непропорционально большими головами, смотреть противно.

Соня вежливо кивнула, обвела взглядом зал, задержавшись на громоздком поставце с образцами фарфора – ей-богу, это не иначе Мейсен, пастушка на пару вон той пастушке она видела в квартире Евгения! – и, не удостоив вниманием скучноватого Рериха, побрела к выходу в холл, где по всем стенам тоже висели полотна. Хотя там уже кубизм какой-то, нечего на него время тратить.

Смотрительница так и ела ее глазами. А, ну да, это она стояла у входа в музей и показывала Соне направление осмотра. Наверное, тоже одна из бывших «подружек» Кости Аверьянова. Черт бы ее побрал, просто неприлично так на постороннего человека пялиться!