Если смерть проснется
Шрифт:
Войче вспомнился давний сон: костер — и голос Велги, требующей его смерти. И другой голос — сестры, защищающей брата.
— Извини, — повторил он и неуклюже поклонился. — Поеду, наверное…
Он повернулся, шагнул к двери — и вдруг почувствовал, как руки девушки обхватили его за плечи:
— Зайча! Братец Зайча! Прости! Это не ты глупый, это я — дура!
…Они долго сидели рядом, и Войча рассказывал обо всем — об Ольмине, где сейчас, по слухам, поселился племяш Мислобор, о том, как плакал хэйкан Шету, узнав о смерти брата, как он сам плакал, когда понял, что из всех братьев остался один. И о том, что ничего не понимает в государственных делах, но все равно приходится что-то делать, кому-то приказывать…
Велга слушала, улыбалась, затем погладила Войчу по плечу:
— Ничего, братец Зайча! Привыкнешь — я ведь привыкла. Знаешь, когда Сварг освободил меня… Войча удивленно моргнул — о таком он не слыхал.
— Да. Меня должны были казнить, но перед рассветом Рыжий Волк пришел ко мне и предложил заключить перемирие. Потом я узнала — умер его отец, а Кей Рацимир объявил себя Светлым. Сваргу был нужен мир… Когда мы прощались, он вдруг спросил: «Почему мы так похожи, сестра?».
Войча не ответил. Братана Сварга было жаль, и Улада жаль, и Валадара, и даже Рацимира. Что же вы натворили, братья?
— Перемирие скоро кончается, — наконец проговорил он.
Велга кивнула.
— Дедичи…— Войчемир кашлянул. — Мой совет… Они никогда не признают вас. Будет война, сестренка.
Велга закрыла глаза и медленно покачала головой:
— Что же происходит, брат? Чего вы хотите? Столетней войны?
— Не признают! — в отчаянии воскликнул Войчемир. — Если признать вас, надо будет признать Тустань, Валин, харпов… Понимаешь?
— Я уже воевала с братьями. Правда, с двоюродными. Теперь придется воевать с родным.
— Нет! — Войча встал и решительно качнул головой. — Не придется! Я вот чего придумал…
Придумал это не он, а Ужик, но Войча решил не уточнять.
— Ты — Кейна, моя сестра. Я объявлю об этом и назначу тебя правительницей Коростеня. Наши войска мы размещать у вас не будем, а дань останется прежней. Это то, что ты предлагала — Договор Велги. Иначе — война!
Велга долго думала, затем грустно усмехнулась:
— Если бы еще утром мне кто-то сказал, что я стану наместницей Светлого, я бы его задушила… Это не выход, братец Зайча! Это передышка — на несколько лет. В крайнем случае — пока мы оба живы.
— Да, — согласился Войча. — Ты права, Кейна. Пока мы живы…
Все было знакомо: небольшая поляна, избушка, вросшая в землю почти по самую крышу, Ужик и даже страшный волосатый чугастр, с унылым видом сидевший возле костра. Ужик пристроился рядом, сердито выговаривая чудищу:
— Не знал, не знал! Не знал, так нечего заклинания читать! Кудесник нашелся, любимец богов! . Чугастр бормотал что-то невразумительное, явно оправдываясь. Ужик отмахнулся:
— Вспомнил! Дед твой в таких делах хоть разбирался! Ишь, Истинный Лик принять захотел! Бедняга-лесовик сокрушенно поднял вверх страшные когтистые лапы.
— Ладно. Завтра сюда придешь, что-нибудь придумаю. Но будешь еще с заклинаниями шутить, в жабу превратишься — зеленую! Понял? Ну, иди!
Чугастр вскочил, согнулся в глубоком поклоне и сгинул — словно и не было его тут. Ужик вздохнул и повернулся к Войче:
— Видал? Дед ему, видишь ли, тайну поведал! Небось, и тебе жаловался?
Войча вспомнил давнюю встречу с бедолагой-чугастром и усмехнулся. Хорошо, что Ужик расколдует лесовика. Каково всю жизнь чудищем по лесу бегать!
— Съездил? — Ужик встал, отчего-то поморщился, потер висок. — Договорились?
— Вроде, — Войча вздохнул и внезапно заметил:
— Ужик! У тебя это… волосы седые! И вновь вспомнился сон. Седой Ужик… Правда, седых волос у парня почти и не было, только на висках еле заметно серебрились несколько прядей. Но все-таки…
— Да ну? — Ужик вновь провел рукой по виску. — С вами поседеешь! Пошли, Зайча. Тут недалеко…
Наглец Ужик и не думал именовать его Свет-дым. Войча на это и не рассчитывал, но втайне надеялся хотя бы на «Войчемира». Да где там!
И вновь, как когда-то, Войча ехал верхом, а Ужик шагал рядом, закинув за плечи котомку, рассчитанную на средних размеров ежа. Снова вокруг был лес, укутанный в мягкие весенние сумерки, и поневоле думалось о далекой Навьей поляне, о Старшей Сестре, пришедшей когда-то к их ночному костру. Хотелось поговорить об этом с Ужиком, но Войча не решался. Еще посмеется парень!
А Ужик неторопливо рассказывал о великой смуте, начавшейся среди Рожденных Дважды, о рахмане Ямасе, поднявшем мятеж против Патара, о том, что Ямас хотел свергнуть власть Кеев и вернуть какой-то древний порядок. И будто даже Велгу нашел именно Ямас, чтобы ее, дочь Светлого, усадить на савматский престол. Войча слушал внимательно, старался запомнить и вновь, в который раз, сожалел, что приходится заниматься такими сложными, непонятными делами. То ли дело выехать в чисто поле на лихом альбирском коне, взять Змея… Впрочем, и Змея у него уже нет…
Узкая лесная дорога вела все дальше, становилось темнее, а Ужик все рассказывал, и Войчемир постепенно успокаивался. Кажется, тут обойдутся без него. Ямас куда-то исчез, его брат — известный чаклун — тоже, а с остальными Патар вместе с Ужиком как-то справились. И хорошо — одной заботой меньше!
Наконец впереди показалась поляна — побольше, пошире. Посреди стояла изба, рядом — домишко поменьше, невысокая скирда прошлогоднего сена…
Ужик приложил палец к губам, Войчемир понял и, стараясь не шуметь, слез с коня. Они подошли к крыльцу — маленькому, на три ступеньки. Дверь была полуоткрыта. Из глубины дома доносился негромкий голос. Войча прислушался — и невольно удивился. Голос был женский — кто-то пел колыбельную:
Ночка к нам пришла опять Колыбельку покачать, Спят зверушки все вокруг, Заяц спит, и спит барсук.
Спит собака у ворот И дочурку стережет, Спит петух, и спит коза.
Закрывай скорей глаза.
Войча невольно улыбнулся — похоже, в бедном хозяйстве не было даже собаки. Послышался детский плач, но вот голос вновь запел:
Светлый месяц поплывет, Сон хороший принесет.
Звезды водят хоровод, И мурлычет серый кот…
Кто-то жил здесь, в затерянном среди лесов зимовнике. Войчемир повернулся к Ужику, хотел спросить, но тот вновь приложил палец к губам. Они вернулись к опушке, Ужик присел на траву и кивнул: